Таисия Картамазова
Пробуждение больше не приносило того спасительного облегчения, которое бывает после долгого кошмара. Раньше, в серой, пропахшей хлоркой и старой овсянкой духоте детдома, утро было началом нового дня — днем мелких побед, днем надежд на то, что всё это временно. Теперь пробуждение стало возвращением в липкий, серый морок, который не заканчивался, когда я разлепляла веки. Он просто обретал резкие, болезненные контуры реальности. После похищения я каждый день надеюсь, что мое сердце просто перестанет биться во сне, но предательский организм продолжал цепляться за жизнь, заставляя меня снова и снова проживать этот ад.
Я медленно разлепила веки, боясь увидеть то, что уже знала. Потолок в этой комнате был непривычно белым, идеально ровным и пугающе чистым — не таким, как пожелтевшая штукатурка в приюте, и не таким, как ржавые заклепки на переборках сухогруза. Пахло старым полированным деревом, едким лавандовым освежителем и... мужским парфюмом Яна. Этот запах теперь вызывал у меня не трепет, а мгновенный спазм в горле, от которого хотелось вывернуть желудок наизнанку. Я попыталась инстинктивно повернуться на бок, чтобы свернуться калачиком, но резкий, ледяной рывок у правой щиколотки заставил меня вскрикнуть от неожиданной, пронзительной боли.
Металлический лязг. Громкий, сухой, окончательный. Он прозвучал в тишине комнаты как щелчок взводимого курка.
Я дрожащими руками приподняла край тяжелого одеяла. На моей ноге, впиваясь в бледную, искусанную кожу холодным стальным ободком, блестела цепь. Она тянулась к массивному дубовому изголовью кровати, надежно закрепленная на анкерные болты. Длины хватало, чтобы дойти до окна, к которому я так стремилась, или в смежную ванную, но ни на сантиметр дальше. Свобода теперь измерялась тремя метрами каленого железа.
Я почувствовала, как внутри всё окончательно рушится. Это был предел. Точка невозврата. Конец моей свободы и конец моей человечности. Теперь я была официально признана вещью. Трофеем, который нужно держать на поводке, чтобы не убежал к другому хозяину. Ян не просто украл меня — он приватизировал моё существование, превратив меня в домашнее животное с фамилией Картамазова.
Дверь тихо, почти неслышно скрипнула. Ян вошел, неся поднос с завтраком. На нем была свежая, идеально выглаженная белая рубашка, он выглядел ухоженным и пугающе спокойным, словно мы были обычной влюбленной парой в загородном домике, а не похитителем и его жертвой. Его лицо, еще вчера искаженное животной страстью на корабле, сейчас казалось маской благополучия.