Сообщение от Кирилла Маркина.
Я вчитался в короткие строки, и моё лицо мгновенно превратилось в каменную маску.
«Рассказал Лере про Тасю. Всё. Она знает. Хорошая новость: она хочет видеть дочь, места себе не находит, рвется на поиски. Плохая новость: она не простила мне этой лжи. Выгнала меня к чертям из дома прямо ночью. Будьте на связи.».
Таисия Картамазова
Проснуться от невесомого поцелуя в висок и тихого шороха простыней — это, пожалуй, самое странное и прекраснее ощущение из всех, что я когда-либо испытывала. Февральское солнце, на удивление яркое, пробивалось сквозь неплотно задернутые тяжелые шторы, рисуя длинные золотые полосы на измятом одеяле. Я потянулась, чувствуя во всем теле ту самую сладкую, приятную ломоту, и невольно улыбнулась, даже не открывая глаз. Рядом было тепло. По-настоящему тепло и незыблемо надежно.
— Вставай, кошка, — хриплый, еще сонный голос Лёхи у самого моего уха заставил по коже пробежать целую стайку мурашек. — Весь завтрак проспишь, а я старался, между прочим.
Он начал покрывать мое лицо, шею и обнаженные плечи мелкими, почти неощутимыми поцелуями, шепча какую-то нежную, абсолютно не в его стиле чепуху о том, какая я красивая и домашняя спросонья. Я попыталась со смехом спрятаться под подушку, зарываясь в неё с головой, но Лёха был быстрее и сильнее. Он одним движением вырвал подушку из моих рук, и в следующую секунду в нашей спальне начался настоящий, упоительный хаос.
Мы бесились, как дети, которым впервые разрешили всё. Я пыталась его защекотать, безошибочно находя его слабые места на ребрах, а он в ответ завалил меня обратно на матрас, полностью накрыв своим тяжелым, горячим телом. Подушки летали по всей комнате, белые перья из одной, кажется, даже застряли у него в растрепанных волосах, делая его похожим на какого-то падшего лесного духа. В какой-то момент мы, не переставая хохотать, сорвались с кровати и начали гоняться друг за другом по всей квартире.
Абсолютно голые. Совершенно свободные.
Это было так странно и в то же время так пронзительно правильно. Больше не было нужды судорожно прикрываться полотенцами, прятать шрамы в складках одежды или испуганно отводить глаза. Мы сбросили все оковы разом — и те, что ковали для нас в грязных подвалах Костылевых, и те, что мы сами возвели внутри себя, пытаясь защититься. Мое тело больше не казалось мне «испорченным товаром» или куском ветоши. Оно было живым, чувствующим, пульсирующим и принадлежало только мне и ему. Мы смеялись до колик в животе, бегая из комнаты в кухню, пока не оказались в ванной.