Таисия Картамазова
Будни в нашем «уютном» четвертом детдоме напоминали зацикленную пластинку, которую кто-то поцарапал еще в прошлом веке: подъем по пронзительному свистку, от которого зубы сводило, овсянка с сероватыми комочками, которая, кажется, видела еще моего отца в его худшие годы, и бесконечные нравоучения. Только вот к моим восемнадцати годам эти нотации превратились в своего рода белый шум. Знаете, как гул холодильника — сначала раздражает, а потом ты его просто не замечаешь, пока он не взорвется.
— Картамазова! Ты опять в мужское крыло лазила? — голос Антонины Петровны разнесся по коридору так, что старая, изъеденная грибком штукатурка со стен, кажется, посыпалась чуть активнее. — Снова Картамазова! Ни дня без приключений. Учти, Таисия, справку о выпуске с такой характеристикой только в отделении полиции примут! И то — в качестве ориентировки!
Я лишь привычным движением поправила лямку потертого рюкзака и нацепила самую невинную из своих ухмылок — ту, которая обычно доводила воспитателей до белого каления. В этом здании, пропахшем хлоркой и дешевым мылом, фамилия «Картамазова» звучала чаще, чем звонок на обед. То ли гены отца — того самого «грозы окраин», о котором до сих пор шептались старые нянечки в каптерках, — то ли просто местный спертый воздух сделал из меня ту еще занозу в мягком месте системы.
— Я просто проверяла, жива ли совесть у Разумовского, Антонина Петровна, — бросила я через плечо, не замедляя шага по вытертому линолеуму. — Спойлер: не нашла. Обыскала все карманы, заглянула под кровать — там только грязные носки и крошки от печенья.
Яна я обнаружила в актовом зале, за тяжелыми, пропахшими пылью десятилетий кулисами. Ну, как обнаружила — сначала услышала его характерное сопение, перемежающееся сдавленным ругательством. Мой лучший друг сидел на полу, привалившись спиной к старому пианино, и прижимал к разбитой брови ледяную банку газировки. Ян умудрялся находить драки даже там, где их быть не могло по законам физики, здравого смысла и божьего провидения.
— Опять? — я присела рядом на корточки, бесцеремонно отодвинув банку, чтобы рассмотреть масштаб очередной катастрофы.
Кожа над глазом лопнула, багровый кровоподтек уже вовсю расцветал на скуле, обещая к вечеру превратиться в живописный фиолетовый фонарь.
— Он первый начал, Тась, — пробормотал Ян, шипя от боли, когда я коснулась края раны. — Сказал, что мы тут все «списанный товар». Что за забором нас ждет только панель или зона, и что мы — просто мусор, который государство забыло вывезти на свалку.