— Поедете к нам? — предложила мама, отстранившись от мужа и глядя на меня с надеждой. — Познакомишься с Андрюшей, твоим младшим братиком. Он очень тебя ждет, я рассказывала ему... не всё, конечно, но он знает, что у него есть сестра.
Я посмотрела на Лёху. Мы оба в глубине души понимали, что нам еще нужно время. Личное, интимное пространство, чтобы окончательно переварить этот день и привыкнуть к тому, что мир больше не враждебен.
— Давайте лучше вы все завтра к нам? — предложила я, и мой голос прозвучал уверенно. — Устроим большой семейный ужин. На нашей территории. Лёха отлично готовит, когда не ворчит.
Лёха согласно хмыкнул, прижимая меня сильнее, а мама с Кириллом переглянулись и впервые за сегодня синхронно улыбнулись.
— Договорились, — ответил Кирилл, открывая перед женой дверцу машины. — Завтра в семь мы будем у вас. Готовьтесь, Андрюша очень шумный.
Мы разъезжались в разные стороны, фары машин разрезали наступающие сумерки. Но впервые в своей жизни я знала совершенно точно: завтра обязательно наступит. И в этом «завтра» у меня была семья. Настоящая, сложная, искупленная большой кровью, горькими слезами и, наконец, чистой правдой.
Валерия Маркина (Острожская)
Февральское небо над головой казалось тяжелым свинцовым сводом, готовым рухнуть на заснеженную землю в любой момент. Я стояла перед дверью дома, который когда-то, в другой жизни, называла родным. Кирилл купил его моим родителям семь лет назад — крепкий, основательный, из красного кирпича, с высоким резным крыльцом и ухоженным палисадником, который летом утопал в моих любимых цветах. Мы с мужем так искренне хотели, чтобы их старость была тихой, достойной и спокойной.
Какая злая, извращенная ирония судьбы: я сама, своими руками, принесла в этот дом достаток и покой, даже не подозревая, что за его благопристойными стенами, под слоями обоев и семейных фотографий, прячется чудовищная, гноящаяся ложь. Ложь, которая планомерно убивала меня восемнадцать лет.
Я оставила Кирилла с Андрюшей в машине. Муж порывался пойти со мной, его лицо было серым от напряжения, но я лишь коснулась его руки. Мне нужно было сделать это одной. Зайти в эту крепость лицемерия, посмотреть в глаза человеку, который называл себя моим отцом, и с мясом вырвать эту зазубренную занозу из своего израненного сердца.
Внутри, как и всегда, пахло домашним уютом: корицей, яблочными пирогами и старой, хорошо натертой воском мебелью. Мама привычно суетилась у стола в нарядном фартуке, выставляя праздничный чайный сервиз, а отец, Фёдор Иванович, сидел в своем глубоком любимом кресле, по-хозяйски положив ладони на колени. С виду — обычный, почтенный пенсионер, бывший передовик-машинист, уважаемый в районе человек.