— Ты говоришь, он бы не принял мою дочь? — я сделала резкий шаг к нему, чувствуя, как внутри, выжигая всё живое, закипает ледяная ярость. — Знаешь, когда я была беременна, когда шло то жуткое судебное разбирательство над Артёмом, когда меня поливали грязью в газетах, Кирилл всегда был рядом. Он не требовал ничего взамен, он не намекал на отношения, он просто был моей тенью, моим единственным спасательным кругом. Он был рядом на каждом моем УЗИ, папа! Он улыбался так искренне, что у него глаза светились, когда врач говорил, что с плодом всё в норме. Он гладил мой живот и часами твердил, что мы справимся, что всё будет хорошо. Он искренне оплакивал со мной мою девочку, когда я вернулась из роддома с пустыми руками и выжженными глазами! Все эти восемнадцать лет он ставил поминальную свечу в церкви рядом со мной не потому, что так «положено», а потому, что он действительно разделил со мной эту утрату как свою личную!

Я смахнула злые слезы, которые обжигали щеки, как кислота.

— Ты сказал, он бы не принял её? Слышал бы ты его в ту ночь, когда мы узнали правду... когда он признался, что виновник всему — ты... знаешь, что он мне сказал первым делом? Он сказал: «Наша девочка жива». Наша, папа! Не «твоя дочь», а наша. Да, Кирилл суров, он жесток на работе, он строг с Андрюшей. Но мы любим друг друга так сильно, что я порой не знаю, где заканчиваюсь я и начинается он. Он полюбил Тасю еще тогда, когда она была крохотной пульсирующей точкой под моим сердцем. А ты... ты хладнокровно отнял у меня восемнадцать лет её жизни. Ты видел, как я умирала каждую годовщину, как я гнила заживо от горя, и ты — ты просто молчал и ел свои пироги!

Отец хотел что-то вставить, его лицо перекосилось, но я перебила его, вложив в голос всю ту боль, что копилась годами.

— Я никогда тебя не прощу. Для меня ты умер вместе с Артёмом в ту самую февральскую ночь. Между нами больше нет ничего общего.

Я развернулась и, не оглядываясь, пошла к выходу. За моей спиной мгновенно разверзся настоящий ад. Мать зашлась в истошном, надрывном крике, обвиняя отца в вековом обмане, послышался звон бьющегося фарфора — кажется, тот самый чайный сервиз разлетелся вдребезги. Отец что-то яростно орал мне вслед, пытался оправдаться, ругался, обвинял меня в неблагодарности, но я больше не воспринимала слова. Эти звуки доносились словно из-за толстого, ватного слоя воды.

Этот дом, пропахший уютом и вековой ложью, эти люди, которые вырастили меня на гнилом фундаменте из предательства — всё в один миг стало абсолютно чужим. Каждое дерево в этом палисаднике, каждая крашеная ступенька крыльца кричали о том, что моей дочери здесь не было места в их «идеальном» мире.