Он отчаянно старался держаться уверенно, расправил плечи, но я отчетливо видел, как побелели его костяшки, вцепившиеся в край стола. Он нервничал. Слишком сильно, слишком характерно для человека, которого эта история — по его официальной версии — вообще не должна была касаться. В этот момент последний пазл, который я мучительно собирал в пыльных архивах ЗАГСа, с тихим щелчком встал на свое место.
В графе «родственник, передавший ребенка» в старом журнале учета за 2003 год стояла размашистая, неразборчивая подпись. Но сейчас, глядя на тестя, я был готов поставить свою жизнь на то, что восемнадцать лет назад именно он, ослепленный яростью и желанием «спасти» честь единственной дочери, стерев из её жизни любое физическое напоминание о Картамазе, вынес новорожденную внучку через черный ход роддома. Он отдал её в систему, в эту государственную мясорубку, и вернулся в палату к Лере с ложью, которая убила её первую половину жизни.
Мне стоило титанических, нечеловеческих усилий не перепрыгнуть через стол и не вцепиться ему в горло прямо сейчас, в этом уютном кругу семьи. Но я сдержался. Раскрывать все карты было преждевременно — мне нужны были не мои догадки, а неопровержимые улики: записи с камер (если они сохранились), признания сообщников, документы.
— Наверное, вы правы, Фёдор Иванович, — я выдавил из себя натянутую, холодную улыбку и медленно встал из-за стола. — Просто странное совпадение. Пойду к Андрею, обещал ему помочь пройти сложный уровень в его игре.
Я вышел из кухни, чувствуя лопатками тяжелый, затравленный и полный скрытой угрозы взгляд тестя. Теперь всё изменилось. Враг больше не был абстрактной фигурой из прошлого. Этот враг сидел за моим столом, ел хлеб моей жены и называл меня «зятем».
Алексей Костылев
Больничный коридор четвертого этажа насквозь пропитался въедливой хлоркой, запахом казенного белья и дешевого пережженного кофе из автомата, окончательно выбивая из памяти мутные остатки тяжелого сна. Каждое мое движение отзывалось гулом в висках. Я толкнул дверь 405-й палаты, где воздух казался более плотным от напряжения. Димон, хмурясь, уже паковал спортивную сумку, дергая застежки-молнии, а Серый — бледный, как больничная простыня после двухнедельной комы — полулежал на высоко взбитых подушках, неподвижно уставившись в серое месиво за окном.
— Ну что, смертники? Всё еще скрипите? — я прислонился плечом к косяку, стараясь, чтобы мой голос звучал буднично и не выдавал той мелкой дрожи, что колотила меня изнутри.
— Скрипим понемногу, Лёх, — Димон криво, по-разбойничьи усмехнулся, затягивая ремень на пояснице. Его движения были резкими. — Слышал утренние новости? «Цитадель» ровняют с землей экскаваторами. Следственный комитет там живого места не оставил. Вован и Стас... — он запнулся, и его лицо на миг исказилось. — Они бы порадовались, если бы дожили. Жаль, не увидят этот триумф справедливости.