При упоминании парней, оставшихся в том залитом кровью холле, в палате мгновенно стало тихо. Это была та самая тяжелая, свинцовая тишина, которая бывает только на поминках, когда любые слова кажутся мусором, оскорбляющим память. Мы стояли там — трое выживших в той мясорубке — и каждый из нас в эту секунду видел перед глазами застывшие лица тех, кто больше никогда не выйдет на связь.

Дверь за моей спиной негромко скрипнула, и в палату вошел Валет. В руках он держал увесистый пакет с фруктами и соком, но вид у него был такой, будто он не спал как минимум неделю, а вместо еды употреблял только чистую ярость. Он молча кивнул пацанам, выставил гостинцы на тумбочку, даже не взглянув на них, и резко обернулся ко мне.

— На пару слов, Лёха. Живо.

Мы отошли к заиндевевшему окну подальше от коек, но ребята в палате всё равно притихли, ловя каждый звук нашего разговора. Валет прижал меня к подоконнику, его взгляд буравил мою переносицу.

— Слушай меня внимательно, пацан, — он понизил голос до вибрирующего баса, и в его интонациях прорезался тот самый холодный, расчетливый «дядя», который когда-то учил меня вскрывать замки и не оставлять следов. — Ты должен оставить Тасю в покое. Прямо сейчас. Маркин в этом вопросе прав на все сто процентов. Ей нужна квалифицированная помощь психиатров, полная изоляция от нашего мира и время. Много времени. Не смей повторять роковых ошибок Артёма. Не превращай её жизнь в новый вольер, даже если этот вольер будет пахнуть цветами, духами и твоей фанатичной заботой.

Я почувствовал, как внутри меня, где-то под ребрами, дыбом вздыбилась шерсть. Ярость затопила сознание.

— Не лезь в это, Валет. Уйди с дороги. Я сам лучше всех знаю, что ей нужно. Я — не Артём. Я не собираюсь её ломать!

— Нет, Лёшка, ты сейчас делаешь нечто гораздо более худшее, — Валет жестко, почти грубо перебил меня, схватив за лацканы куртки. — Артём по крайней мере забирал чужую, женщину, а ты пытаешься окончательно присвоить себе сломленную, истерзанную девчонку, которая сейчас даже не соображает, кто она такая и где находится реальность. Оставь её специалистам. Уйди в тень, пока не наделал делов.

— Никуда я, сука, не уйду! — я огрызнулся, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой до хруста в костяшках. — Она — это всё, что у меня осталось живого! Весь этот мир — одна огромная, смердящая помойка, и она была единственным чистым существом в этом дерьме! Ты хочешь, чтобы я отдал её системе, которая её уже один раз пережевала и выплюнула?

— Лёх, тормози, — подал голос Димон, бросая сумку на пол и делая шаг к нам. — Давай честно. Она для тебя — просто ожившая дочка твоего кумира. Идол. Ты на неё проецируешь свои неосуществленные детские мечты об Артёме, о какой-то высшей справедливости. Это не любовь, это болезнь.