Она остановилась, её тяжелая рука легла на засов. Она посмотрела мне в глаза, и в этом взгляде я прочитала приговор.
— Какие же вы еще глупые... маленькие дети, — прошептала она, и в её голосе была горькая, безнадежная жалость. — Вы хоть понимаете, кому вы продали свои души за одну ночь? В этом городе есть правила. И Костыль — это тот, кто эти правила пишет кровью. Теперь никто... никто в этом мире не сможет вам помочь. Даже я. Вы больше не принадлежите государству. Вы принадлежите «Цитадели».
Дверь изолятора захлопнулась с тяжелым, окончательным лязгом, от которого задрожали стены. Я осталась в полной темноте. В голове, как заезженная пластинка, крутились слова Лёхи: «Буду у тебя первым гостем». Я свернулась калачиком на жестком матрасе, пытаясь унять дрожь.
В VIP-ложе «Цитадели» всё еще висел тяжелый, липкий запах страха, оставленный детдомовцами. Для случайного гостя он был бы удушливым, но для тех, кто остался за массивным столом из мореного дуба, этот аромат унижения был слаще самого дорогого парфюма. Снизу, сквозь толстые слои бетона и армированного стекла, доносился глухой, утробный ритм танцпола — музыка долбила по нервам, словно отбойный молоток, но здесь, в коконе звукоизоляции, царила тишина высшего порядка. Тишина хищников, замерших перед дележом добычи.
Инга медленно, почти ритуально, пригубила ярко-алый коктейль. Её взгляд был прикован к закрывшейся за Яном и Тасей дубовой двери. На лице женщины застыла маска профессионального оценщика антиквариата, обнаружившего в куче хлама подлинник эпохи Ренессанса.
— Девчонка — чистокровный оригинал, — прохрипела она, нервным жестом поправляя безупречно уложенный локон. — Взяла всё самое лучшее от родителей. Порода видна в каждом движении, в этом вызывающем повороте головы, в упрямом подбородке. Лера была признанной красавицей, изящной, как статуэтка, но в этой девке... в ней полыхает дикий огонь Артёма. Тот самый, который когда-то сжигал города.
Лёха, до этого момента подчеркнуто безразлично наблюдавший за игрой пузырьков в своем стакане с виски, медленно поднял на неё взгляд. В его глазах не было сочувствия — только ледяное, концентрированное презрение.
— И поэтому ты, в порыве «родственной любви», решила запихнуть её в бордель? — его голос прозвучал негромко, но хлестко, как удар стека по тонкой коже. — Тонкая работа, Инга. Ювелирная. Найти дочь старого врага и поднести ей на блюдечке перспективу обслуживания пьяных мажоров и зажравшихся чинуш. Настоящий жест доброй воли.
Инга не отвела взгляда. Она лишь рассмеялась — сухим, надтреснутым смехом, в котором не было ни капли веселья, лишь горечь многолетней выдержки.