— Я ждал этого дня слишком долго, Алексей. Судьба — ироничная сука. В моих руках теперь такой туз, о котором я и мечтать не смел в самые мрачные годы. Дочь моего злейшего врага, плоть от плоти человека, который лишил меня половины лица и статуса... Да ещё и такой редкий цветочек. Я с огромным удовольствием поиграю с ней. Я хочу разрушить всё, что в ней осталось от Картамазова. По кусочку, по волокну. Сначала сломать волю, потом — гордость, а в конце — оставить пустую оболочку.

Лёха поставил стакан на стол. Стук получился глухим и окончательным, как звук забиваемого гвоздя.

— Отдай её мне, — произнес он тоном, который не предполагал дискуссий. — Пока я с ней не наиграюсь, единственным клиентом у неё буду я один. Никаких просмотров, никаких «стажировок» с посторонними. Никто другой к ней не прикоснется, пока я не разрешу.

Костыль-старший противно сморщился, словно случайно откусил лимон.

— «Только я один»... Дежавю, Алексей. Где-то я уже слышал этот пафос. Ах да, Картамазов пел ту же самую слюнявую песню про свою принцессу Леру. Неужели и в тебе проснулись гены романтика? Вздумал в любовь поиграть с дочкой врага?

Лёха вдруг рассмеялся. Это был короткий, злой, лающий смех человека, у которого вместо сердца — отполированный кусок антарктического льда.

— Любовь? Не смеши меня, отец, это слово не из моего лексикона. Ни одна баба еще не заставила меня даже задержать взгляд дольше, чем на одну ночь. А этой... этой точно не удастся. Мне плевать на её чувства, на её слезы или молитвы. Просто она — интересное, породистое мясо, которое хочется распробовать лично, без посредников. Кровь врага всегда вкуснее, когда она теплая и принадлежит только тебе. Разве не ты вбивал мне это в голову?

Лёха подался вперед, входя в круг света от низко висящей лампы. Его глаза опасно блеснули.

— И не забывай одну важную деталь, старик. Я восемнадцать лет прожил в том самом гадюшнике, где сейчас кантуются эти двое. Ты вспомнил о моем существовании, только когда мне стукнуло шестнадцать и тебе понадобился верный пес с твоей фамилией и крепкими кулаками. Так что технически — ты мой должник за все те годы в обносках. Вставай в очередь. Эту девчонку забираю я.

Костыль-старший долго молчал, вглядываясь в лицо сына, пытаясь найти там слабость. Между ними искрило такое напряжение, что, казалось, воздух в ложе вот-вот вспыхнет озоном. Наконец, старший коротко, почти незаметно кивнул.

— Хорошо. Посмотрим, как ты её «распробуешь». Но помни мой уговор: если она сломается слишком быстро или ты начнешь проявлять неуместную мягкость — я заберу её себе. И поверь, в моих руках её жизнь станет очень короткой и очень болезненной.