Инга в углу ложи лишь плотнее сжала губы. Она понимала: в этой игре двух Костылей ей отведена роль лишь кухарки, подготавливающей изысканное блюдо к столу.

Вечер в «Цитадели» катился к своему апогею, но для этой троицы он стал лишь прологом к первому акту большой драмы.

Когда старший Костыль, тяжело опираясь на массивную трость с набалдашником в виде черепа, ушел решать вопросы с городскими чиновниками в приватный кабинет, Инга принялась за работу с пугающим, лихорадочным воодушевлением. Она лично занялась обустройством комнаты в закрытом крыле клуба, предназначенном для «особо ценных приобретений».

Это помещение не было похоже на стандартные номера для краткосрочного отдыха. Инга выбрала комнату, напоминающую будуар падшей королевы: стены были обиты тяжелым бордовым бархатом, поглощавшим любой звук, в углу стояло огромное зеркало в золоченой раме с нарочитыми потертостями, а кровать казалась слишком монументальной, слишком хищной для хрупкой детдомовской девчонки.

Лёха стоял в дверном проеме, скрестив руки на груди, и наблюдал, как Инга собственноручно расправляет мельчайшие складки на шелковых простынях цвета запекшейся крови. Он медленно прошелся по комнате — три шага туда, три обратно, — заложив руки в карманы дорогих брюк. Скрип его туфель по лакированному паркету был единственным звуком, прерывавшим шорох ткани.

— Скажи мне, — Лёха остановился у окна, зашторенного тяжелой гардиной, и уставился на свое отражение. — Тебе совсем её не жаль? Родная кровь. Дочь твоей сестры. Твоя племянница, в конце концов.

Инга замерла, прижимая к груди атласную подушку. Она обернулась, и на её лице на секунду промелькнуло нечто, похожее на звериный оскал, прежде чем она привычно нацепила маску заботливой наставницы.

— Жаль? Алексей, ты слишком молод и слишком циничен, чтобы понимать истинную суть милосердия. Я помогаю ей! — она экспрессивно взмахнула рукой, едва не задев вазу. — Здесь, под моим крылом, она заработает за месяц больше, чем честным трудом за десять лет в своей дыре. Она заживет жизнью, о которой другие только мечтают. Я даю ей путевку в мир настоящей роскоши!

Лёха ничего не ответил. Он лишь хмыкнул, изучая Ингу тяжелым, пронизывающим взглядом, от которого ей захотелось поежиться. Он видел её насквозь, до самого дна её черной души. В расширенных зрачках женщины, в её слишком резких движениях плескалась вовсе не забота. Это была гремучая смесь из чистой, дистиллированной злости и удушающей зависти.

Инга смотрела на эту роскошную комнату и видела в ней не Тасю. Она видела в ней саму себя — ту молодую Ингу, которая когда-то так же вошла в этот мир, полная надежд, но растеряла всю чистоту и свежесть в чужих постелях, став лишь дорогой тенью при сильном мужчине. Теперь она хотела испортить Тасю. Растоптать её молодость, сделать её такой же «помятой», циничной и пустой внутри. Это была не просто месть Тасе — это была подлая, запоздалая месть Лере. Матери девочки, которая когда-то получила всё, чего Инга жаждала, и которая сейчас, за границей, даже не подозревала, в какой ад превращают жизнь её ребенка.