Ян смотрел на меня, не веря собственным ушам, словно я говорил на иностранном языке. В его груди вырвался надрывный, судорожный вздох, похожий на всхлип утопающего, которому внезапно бросили круг. В этот самый момент я физически почувствовал, как внутри меня окончательно перегорела, осыпавшись пеплом, та самая черная, ядовитая лампа мести. Осталась только огромная усталость и странная, горькая чистота.
Я помог ему подняться. Его шатало, он вцепился в мой локоть мертвой, судорожной хваткой, словно я был единственным плотным, реальным предметом в его рассыпающемся на куски мире. Мы вышли из палаты, и я передал его врачам частной спецбригады, которые уже ждали у входа с реанимобилем. Яна переведут в закрытую клинику в горах, далеко отсюда. Там будет нормальное питание, абсолютная тишина, квалифицированные психотерапевты и никакой «колючки» перед глазами. Путь к настоящему выздоровлению будет долгим, изнурительным и болезненным, но у него теперь хотя бы был шанс не сдохнуть в этой бетонной яме.
У самых дверей санитарной машины Ян вдруг резко остановился. Он обернулся ко мне, и его лицо на мгновение прояснилось, став по-настоящему человеческим, лишенным той безумной, восковой маски, которую он носил последние месяцы.
— Брат... — позвал он совсем тихо.
В этом одном-единственном слове было зашифровано всё: и его искренняя, почти детская благодарность, и запоздалое раскаяние, и та последняя, хрупкая нить, которая всё еще связывала нас вопреки всему. Не по имени. Брат.
Я посмотрел на него долгим взглядом, выдавил едва заметную, слабую улыбку и просто коротко кивнул.
— Выздоравливай. И больше никогда не возвращайся к тому, кем ты был.
Я развернулся и пошел к своей машине, ни разу не обернувшись на звук закрывающейся двери реанимобиля. Я точно знал — это наша последняя личная встреча. Наши пути разошлись навсегда, но я уходил от этих стен с удивительно легким, почти невесомым сердцем.
Я сел за руль, опустил боковое стекло и глубоко, полной грудью вдохнул влажный, терпкий апрельский воздух. Дома меня ждала Тася. Весна в этом году окончательно и бесповоротно победила, и впервые за много-много лет я был абсолютно уверен: всё, что было раньше — лишь длинная, тяжелая прелюдия. Наша настоящая история начинается только сейчас.
Золотистое солнце погожего апрельского дня щедро заливало кабинет, играя яркими бликами на лакированной поверхности стола и строгих папках с уголовными делами. За десять лет этот специфический запах — смесь старой бумаги, типографской краски и неистребимого аромата крепкого кофе — стал для Алексея Костылева не просто привычным, а родным. Это был запах порядка, который он выбрал сам.