Я промолчал, чувствуя, как холод коридора пробирается под куртку. Да, именно этого я и хотел. В ту ночь, когда я задыхался от бессильной ярости в больничной ванной, глядя на окровавленные бинты Таси, я мечтал, чтобы он сгнил заживо в этой звуковой ловушке. Я хотел для него самого изощренного ада.

Но пару дней назад Тася, сидя на нашем широком подоконнике и завороженно глядя на первые липкие почки на деревьях, тихо, почти невесомо сказала: «Я простила его, Лёш. Нет, не оправдала, а просто... отпустила эту боль из себя. И мне наконец-то стало легко дышать». Она даже не спросила, где он и жив ли вообще. Она просто стерла его из своего будущего, как неудачный черновик. И это заставило меня, сука, крепко задуматься. Если она — прямая жертва его безумия — нашла в себе силы для такого милосердия, то кто я такой, чтобы продолжать эту бесконечную, отравляющую кровь цепную реакцию ненависти? Чтобы множить тьму, которую так старательно насаждал наш отец?

Я вошел в палату. Мне хватило десяти минут в этом гребаном коридоре, чтобы по коже пробежал мороз от воплей, доносящихся из-за закрытых дверей спецблока. Жуткое, проклятое место.

Ян сидел в углу на узкой, жесткой койке. В казенной больничной пижаме, которая висела на его исхудавшем теле нелепым мешком, он казался почти прозрачным, призрачным. Худой, бледный, с глубокими тенями под глазами — от того заносчивого, самовлюбленного парня из «Цитадели» не осталось и следа. Когда тяжелая дверь скрипнула, он медленно поднял голову. В его глазах, покрасневших от непроходящих слез и бессонницы, на мгновение вспыхнула безумная, отчаянная надежда, тут же сменившаяся привычным животным страхом ожидания удара.

Я подошел и сел перед ним на корточки, сокращая дистанцию.

— Слушай меня сейчас очень внимательно, — мой голос был сухим, жестким и лишенным всяких эмоций. — Я никогда не смогу простить тебя за то, что ты сотворил с Тасей. Никогда, Ян. За каждый её шрам, за каждую её слезу я до сих пор, где-то глубоко внутри, хочу просто свернуть тебе шею голыми руками.

Надежда в его глазах мгновенно потухла, сменившись новыми слезами, которые бессильно покатились по впалым, небритым щекам. Он мелко задрожал, еще сильнее сжимаясь в комок у стены.

— Но, — я выдержал долгую, тяжелую паузу, глядя на его белые, дрожащие пальцы. — Я дам тебе единственный шанс на другую, человеческую жизнь. Только потому, что ты, по какому-то нелепому недоразумению природы, всё еще мой младший брат. Ты молод, глуп, и я не хочу в итоге становиться таким же хладнокровным палачом, каким был наш отец. Хватит с нас Костылевых-палачей.