Я увидел, как по её лицу пробежала судорога. Бледные губы задрожали, а в расширенных зрачках отразилась целая буря: неверие, ужас и какая-то дикая, животная надежда. Она медленно потянулась к медведю, кончиками пальцев касаясь его пожелтевшего меха, словно боялась, что он исчезнет.
— Да, — твердо сказал я, опережая её вопрос. — Мы прячемся не в случайном месте. Это дом твоих родственников. Здесь ты на своей земле, Тася. Ты дома. В безопасности.
Тася резко, судорожно выдохнула и с какой-то исступленной силой прижала медведя к себе, буквально утыкаясь лицом в его старый мех. Её плечи мелко задрожали. Она пыталась скрыть слезы, давясь ими, пряча свою слабость в этой старой игрушке, которая пахла не тюрьмой, а семьей, которой у неё никогда не было.
Я смотрел на неё, и внутри меня всё переворачивалось от противоречивых чувств. Мне хотелось обнять её, но после душа с Ингой я чувствовал себя слишком грязным, чтобы прикасаться к этому моменту её горя. Её слезы были священными, а я... я был лишь тюремщиком, который принес ей весть о похороненном прошлом.
— Я пойду... — я поднялся, чувствуя, как ком подступает к горлу. — Пойду приготовлю ужин. Тебе нужно есть. Посиди пока одна... поговори с ним.
Я вышел из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь. За моей спиной раздался первый, по-настоящему громкий и надрывный всхлип. Она оплакивала всё, что потеряла, а я стоял в темном коридоре, понимая, что теперь я — её единственный мост в реальность.
Ян Костылев
Пятнадцатое декабря. Гребаное пятнадцатое декабря. Дата, которая сочилась липким предчувствием беды, как гной из застарелой раны.
Я сидел на кухне, сжимая в пальцах остывшую кружку с мутным налетом на дне. Взгляд прикипел к обшарпанному углу, где на обоях расплывалось пятно сырости, похожее на оскаленную морду пса. Внутри меня, где-то под ребрами, медленно и неотвратимо закипала черная, ядовитая смола. Это не была просто злость — это был концентрированный концентрат паранойи и бессилия.
С того дня, как Инга притащила этого ебаного медведя, прошло несколько недель. И с того же самого мгновения — тишина. Гробовая, сука, звенящая тишина, от которой закладывало уши. Она не выходила на связь. Её «запасные» номера выдавали механическое «абонент недоступен», а мои сообщения уходили в черную дыру. Но хуже всего было другое: «закладки» с едой на заднем дворе, за старым сараем, пустовали уже четвертые сутки. Снег там лежал девственно чистым, не тронутым ни одной живой душой.
— Тварь... Продажная, кокаиновая тварь! — голос сорвался на хрип.
Я с размаху грохнул кулаком по дубовому столу. Звук получился тяжелым, мясным. Костяшки отозвались тупой, отрезвляющей болью, но это было именно то, что мне нужно. Хоть какое-то физическое подтверждение того, что я еще жив, что я еще здесь.