Когда он, тяжело дыша и содрогаясь в финальном экстазе, обессиленно повалился рядом, я не отстранилась. Наоборот, я позволила ему прижать меня к своему мокрому от пота, пахнущему сексом телу, чувствуя, как его сердце постепенно замедляет свой бешеный, неровный бег.
— Мы будем счастливы, Тась, — прошептал он в звенящей тишине комнаты, прижимаясь горячими губами к моему виску. — Вот увидишь. Теперь всё будет по-другому. Я тебя никогда больше не обижу. Больше никогда не подниму руку, клянусь. Просто будь со мной... Просто не бросай меня. Ты же знаешь... ты же видишь... я без тебя — абсолютное ничто. Я сдохну без тебя.
«Счастливы», — эхом отозвалось в моей пустой голове. Это было бы невыносимо смешно, если бы не было так страшно. Мы были двумя моральными трупами в красивом, чужом доме, и запах гнили уже ничем нельзя было скрыть — ни дорогими духами, ни словами о любви. Но я продолжала молчать, позволяя ему верить в свою призрачную победу.
Ян Костылев
— Да... Да! Еще, Янни! Разнеси меня на куски! Сильнее, щенок! — хриплый, надрывный стон Инги резанул по ушам, отражаясь от холодных стен гостевой спальни в восточном крыле.
Этот звук, который должен был льстить мужскому самолюбию, вызывал у меня лишь глухое, тошнотворное раздражение, комом стоявшее в горле. Я вбивался в неё с какой-то механической, выматывающей яростью, вкладывая в каждый толчок всю свою ненависть к этому дому, к отцу и к самому себе. Мои пальцы до белизны суставов впились в её холеные, загорелые бедра, оставляя на коже багровые, отчетливые отпечатки, которые завтра превратятся в уродливые синяки.
Инга выгибалась дугой, закидывая голову назад так, что на шее натягивались жилы. Её крашеные волосы разметались по шелковым подушкам грязным пятном, а изо рта вырывались звуки, полные животной страсти. Она упивалась этим моментом. Она упивалась тем, что ломает меня, заставляя отрабатывать каждый день нашего прикрытия.
Я наотмашь шлепнул её по ягодицам — один раз, второй, вкладывая в удар больше силы, чем требовалось для игры. Звук удара хлестко разнесся по стерильной комнате, и на коже тут же пунцовыми пятнами проступили следы моих ладоней.
— О-о-о, господи, да... — завыла она, впиваясь длинными ногтями в мои плечи и раздирая кожу до крови. — Какой же ты зверь, когда злишься... Сделай меня своей, маленький ублюдок! Покажи, на что способен сын Костыля!
Я сжал челюсти так, что зубы скрипнули, угрожая раскрошиться. Внутри было пусто и абсолютно мертво. Никакого удовольствия, никакого азарта охотника, который я чувствовал раньше с другими девками. Только тяжелый, потный, унизительный труд и отчетливое чувство брезгливости, которое я заталкивал поглубже в глотку, чтобы не вывернуло прямо на неё.