— Нет! Нет! Ян! — я забилась в их руках, захлебываясь слезами, которые хлынули из глаз сплошным, горьким потоком. — Помоги мне! Пожалуйста! Ты же обещал мне! Ян, мне страшно! Не бросай меня им, умоляю! Спаси меня, Ян!
Я кричала, срывая голос, вырывалась так неистово, что суставы в плечах начали трещать, но Ян даже не шелохнулся. Он просто стоял в тени и смотрел, как меня, словно мешок с костями, предназначенный для продажи, тащат к открытой, темной двери маршрутки. Мои ноги беспомощно волочились по грязному, холодному бетону, я цеплялась ногтями за воздух, пытаясь дотянуться до него, до той последней иллюзии безопасности, которой он был для меня все эти долгие годы.
Меня грубо, с силой зашвырнули в салон. Тяжелый запах старой обивки и какого-то едкого дезинфектора мгновенно ударил в нос. Я упала на грязный пол, продолжая выть и звать его по имени, пока тяжелая дверь не закрылась с оглушительным, окончательным лязгом.
Ян Разумовский
Любить Тасю было всё равно что пытаться удержать в голых руках оголенный провод под напряжением. Ты заранее знаешь, что тебя трахнет током, знаешь, что будет больно до судорог, но разжать пальцы просто не в силах. Эта зависимость проросла в меня корнями еще в те времена, когда мы делили одну на двоих пайку зачерствелого хлеба в подвале четвертого приюта.
Мы росли в беспросветной, липкой серости детдома, и она всегда была моей тенью, моим вторым дыханием, единственным светлым пятном в этом гребаном мире. Я видел, как она на меня смотрит. Этот её взгляд — преданный, щенячий, глубокий, в котором обожание мешалось с отчаянной попыткой защитить меня от всего дерьма вокруг. Я знал, что она влюблена по уши. Знал по тому, как она замирала, когда я «случайно» касался её плеча, по тому, как она всегда оказывалась рядом, когда мне было совсем паршиво.
Но я... я долго, сука, не мог увидеть в ней девушку. Она была моей Таськой, «своим пацаном», соратником по битвам за лишнюю порцию каши или право не идти на унизительный вечерний обход. Только последние пару лет что-то внутри меня начало меняться, зудеть под кожей. Это было похоже на медленное, мучительное пробуждение: я вдруг начал замечать, как на ней сидит старая футболка, как выбиваются пряди волос, как дерзко, по-картамазовски блестят её глаза. Я разбирался в себе долго, выкуривая пачку за пачкой, пытаясь понять — это всё еще привычка или та самая одержимость, которая выжигает нутро до углей?
Мне нравилось её дразнить. Это был мой личный сорт героина — прийти и в красках рассказать о какой-нибудь очередной «красотке», видеть, как Тася мгновенно каменеет, как её челюсти сжимаются до скрежета, а взгляд становится ледяным. Она делала вид, что ей плевать, но я-то чувствовал её ревность каждой порой. И это, твою мать, тешило моё самолюбие. Мне нужно было ежедневное подтверждение того, что я для неё — центр гребаной вселенной. Потому что сам я в этом мире чувствовал себя абсолютным нулем, грязью под ногтями городских мажоров.