— Лёха, мы прочесали город пять раз за эти недели! — Валет устало и раздраженно потер лицо.
— Мы чесали его как бандиты, — я обернулся к Маркину, глядя на него с холодным вызовом. — Искали по малинам и притонам. А теперь прочешем его как мусора. У тебя есть доступ к камерам «Безопасного города», к архивам старых бомбоубежищ МЧС, к планам подземных коммуникаций, которых нет в общем доступе. Я чувствую, Маркин... я, сука, кожей чувствую, что она где-то здесь, совсем под носом. Что-то мы упустили. Какой-то ебаный угол, который кажется слишком очевидным или слишком закрытым, чтобы там прятаться.
Кирилл нахмурился, вглядываясь в карту, его мозг работал на полную мощность.
— Если ты прав, и он действительно запер её в городской черте, то нам нужно в первую очередь проверить все объекты спецсвязи и старые ведомственные дачи КГБ, которые не светятся в современных реестрах, — Маркин достал планшет и начал быстро листать файлы. — Есть пара мест в районе старой дамбы. Туда даже патрульные ДПС годами не заезжают.
— Вот это уже серьезный разговор, — я схватил со стола ствол, проверяя магазин. — Собирай своих псов, начальник. Пора выкуривать эту крысу из норы. И если я увижу Яна первым... лучше не стой у меня на пути со своим законом.
Маркин посмотрел на меня своим тяжелым, немигающим взглядом.
— Я еду с тобой в первой машине. И упаси тебя Бог сделать глупость раньше времени, Костылев. Тася должна вернуться к матери живой. Любой ценой.
— Она вернется, — отрезал я, уже направляясь к выходу. — А Ян — нет. Это я тебе гарантирую.
Таисия Картамазова
Вибрация палубных плит под моими босыми, онемевшими от холода ступнями ощущалась как предсмертная судорога огромного металлического зверя, уходящего в бездну. Глухой, утробный ров двигателя, доносившийся откуда-то снизу, заполнил тесную, пропахшую ржавчиной каюту, вытесняя из неё последние остатки кислорода. Я сидела на ледяном полу, прижавшись спиной к шершавой стальной переборке, и смотрела в единственную точку — на тяжелый засов двери, который казался мне челюстями капкана, захлопнувшегося навсегда.
Там, за черным бортом, за пеленой липкого ночного тумана, оставался берег. Город, который выпил мою кровь. Детдом, который выставил меня на торги. И Ян... тот Ян, которого я бережно выдумала себе из детского одиночества и хрупких надежд, тоже остался там. Его больше не существовало. Тот, кто был моим единственным светом, обернулся моей самой темной, беспросветной ночью.
Засов лязгнул с таким звуком, будто в крышку моего гроба вбили последний, самый длинный гвоздь. Ян вошел быстро, по-хозяйски, и запер дверь на двойной оборот. В тусклом, желтушном свете единственной лампы его лицо казалось чужим, высеченным из серого воска. Никаких эмоций. Только холодный, расчетливый блеск в глазах, который я раньше по глупости принимала за решительность защитника.