Преданность: Искренне любит Тасю, но воспринимает её как часть себя, не замечая её женственности за общим детдомовским прошлым.
Уязвимость: Его импульсивность — главная слабость, которой легко может воспользоваться такой хищник, как Лёха.
Таисия Картамазова
Голос Костыля-старшего не просто звучал — он вибрировал в самом воздухе, вытесняя кислород. Это был низкий, рокочущий бас человека, который привык, что после его слов наступает либо тишина, либо смерть. Когда он произнес мою фамилию, «Картамазова», медленно пробуя её на вкус, словно старое коллекционное вино, по моей спине пробежал настоящий ледяной разряд. Это не было случайным узнаванием. Это было долгожданное столкновение охотника с добычей, которую он выслеживал годами, просто не подавая виду.
Он не просто сидел передо мной в этом глубоком кожаном кресле, которое больше походило на трон. Он возвышался надо мной ментально, подавляя самой аурой своей власти. Его взгляд, тяжелый и немигающий, буквально вскрывал мою черепную коробку. Я чувствовала себя как подопытное насекомое под микроскопом: он листал мою жизнь, как старую, изъеденную грибком книгу, где на каждой странице — боль, сиротство и эхо отцовских грехов.
— Я знал его. Мы все его знали, — повторил он, и его зрачки чуть расширились, когда он зафиксировал мой испуганный взгляд.
На той стороне его лица, которую пощадило пламя, заиграла ухмылка — тонкая, понимающая и бесконечно жестокая. В ней не было тепла, только торжество хищника, загнавшего жертву в угол. От этого выражения лица мне стало физически тошно. Желудок скрутило спазмом, и на мгновение мне показалось, что стены VIP-ложи начали сужаться, а грохот басов с танцпола превратился в удары огромного молота по моей голове. Хотелось сорваться с места, бежать, не разбирая дороги, расталкивая локтями разгоряченную толпу, лишь бы не чувствовать на себе этот свинцовый взор.
Ян, к моему нарастающему ужасу, пребывал в каком-то блаженном трансе. Мой верный друг, мой названый брат, который обычно за версту чуял опасность, сейчас был полностью ослеплен неоновым блеском «Цитадели». Для него, пацана, видевшего в жизни только облупленные стены детдома и пыль подворотен, слова «Я знал твоего отца» прозвучали как пропуск в элиту. Он не слышал в них угрозы. Он слышал признание. Ян даже подался вперед, его пальцы вцепились в край столика, а глаза горели лихорадочным, почти фанатичным блеском. Он был готов слушать байки о «великом Артёме», не понимая, что каждая такая история — это еще один гвоздь в гроб нашей свободы.