Инга, всё это время стоявшая по правую руку от хозяина, вдруг издала короткий, сухой смешок. Её лицо, тщательно прорисованное косметикой, напоминало маску из дорогого фарфора — идеальную и совершенно безжизненную.

— Какая экспрессия, — промурлыкала она, и её голос был похож на шелест шелка по острому лезвию. — Полно вам, Константин. Зачем грузить молодежь старыми обидами? Посмотри на неё, какая девочка. С таким лицом, — она внезапно подалась вперед и провела длинным, ледяным пальцем по моей скуле, — нужно стоять на витрине этого мира, а не гнить в казенных стенах. Тебе нужны деньги, Таисия. Огромные деньги. Ведь жизнь вне забора детдома — это не прогулка в парке. Это война. А на войне без патронов делать нечего.

Я инстинктивно отпрянула, но её прикосновение оставило на коже неприятный, жгучий след. Откуда она знала про наше положение? Хотя дурацкий вопрос. Для таких, как они, мы — открытая книга. Наши дешевые куртки, наши вечно голодные глаза, наш запах дешевого мыла и столовской каши — всё это вопило о нищете.

— В «Цитадели» всегда ценят... свежий материал, — Инга сделала паузу, бросив короткий взгляд на Костыля-старшего, словно проверяя, не зашла ли она слишком далеко. Он едва заметно кивнул, продолжая изучать меня, как интересную энтомологическую находку. — У нас есть вакансии. Официантка в VIP-зале — это чаевые, которые твоя директриса не заработает за год. Или... ты могла бы стать моей личной помощницей. Обучу тебя всему: как ходить, как смотреть, как управлять мужчинами. Зарплата будет такой, что ты забудешь слово «нужда» навсегда.

Мой разум на мгновение помутился. Цифры, которые она озвучила в полунамеках, казались чем-то из области фантастики. Это был не просто шанс — это был золотой билет из ада. Если я соглашусь, нам с Яном не придется скитаться по вокзалам после выпуска. У нас будет квартира, еда, безопасность... Но какой-то глубокий, животный инстинкт внутри меня кричал: «Беги! Это наживка! Внутри этой конфеты — цианид!»

В этот момент атмосфера в ложе изменилась. Это не было шумом или движением, это было изменение самого давления. Из тени, плавно и бесшумно, возник Лёха Костыль. Он не вошел — он просто материализовался рядом с отцом. Его присутствие подействовало на меня странно: если от Костыля-старшего веяло могильным холодом, то от Лёхи исходила молодая, хищная энергия. Он был как лезвие, которое только что достали из морозилки.

Он был одет во всё черное, и эта темнота словно поглощала свет ламп. Его движения были лишены суеты, в каждом жесте сквозила уверенность зверя, который знает, что он здесь хозяин. Лёха не смотрел на Ингу, он даже не удостоил взглядом Яна. Весь его фокус был сосредоточен на мне. Его глаза — темные, глубокие, с каким-то странным мерцанием — впились в моё лицо. Он изучал меня не так, как его отец. Отец видел во мне инструмент или старый долг. Лёха видел что-то другое. Что-то, от чего у меня внутри всё сжалось в тугой узел.