Приговор зачитывали в гробовой тишине переполненного зала. Артём получил восемь лет строгого режима. Ингу, которая к тому времени окончательно слетела с катушек на почве наркотиков и своих болезненных фантазий, отправили на длительное принудительное лечение. Хлыну дали три года, самому Костылю — два за сокрытие информации, которые он отсидел в комфорте. Он шел в тюрьму с триумфальной улыбкой на лице: это была ничтожная цена за то, чтобы увидеть Артёма за решеткой.
Чистым из этой грязной истории вышел только Валет. Хотя он тоже активно участвовал в похищении Леры, она в суде на прямой вопрос судьи твердо ответила: «Его там не было. Он ни в чем не виноват». Она в открытую опровергла показания Хлына, выгораживая младшего брата Костыля.
Костыль прекрасно знал, почему она соврала. Перед тем как дать этот ответ, Лера на секунду мельком взглянула на Артёма. И в этом коротком, полном боли взгляде Костыль увидел то, что ненавидел в Картамазове больше всего на свете — его истинное величие. Даже сидя на скамье подсудимых, Артём не думал о своих восьми годах в аду. Его взгляд был полон смертельной, отеческой тревоги за Валета, которого он считал своей семьей. Он был готов гнить за решеткой вечность, лишь бы младший остался на свободе. И Лера выполнила этот его последний, немой приказ.
Именно этот момент в зале суда окончательно выжег всё человеческое, что еще оставалось в Костыле. Он понял, что даже уничтожив Артёма физически, лишив его свободы и империи, он не смог уничтожить его авторитет в сердцах людей. Даже Лера, жертва, до последнего момента подчинялась его воле.
Он допил виски одним глотком и с неистовством скомкал старую фотографию в кулаке, чувствуя, как бумага рвется под пальцами. Теперь у него была дочь Артёма. Прямо здесь, под его полным контролем. И он собирался доказать мертвому другу, что в конечном итоге Крыса всегда побеждает Льва, если умеет ждать.
— Твоя кровь теперь будет служить моей, Артём, — прошептал он в ледяную пустоту кабинета. — Посмотрим, как ты теперь будешь на меня смотреть из своего ада.
Таисия Картамазова
Машина Лёхи была похожа на герметичный, роскошный склеп на колесах, в котором не было места кислороду. Внутри пахло дорогой кожей, холодным пеплом элитного табака и моим собственным страхом — тем самым едким, липким страхом, который уже давно перешел из стадии острого приступа в стадию тупого, изнуряющего оцепенения. Мы ехали долго, и это время казалось мне растянутой до бесконечности кинопленкой. Городские огни, полные суеты и мнимой жизни, постепенно сменились редкими, холодными фонарями закрытого элитного поселка. Здесь, за невообразимо высокими заборами, утыканными камерами слежения, прятались те, кто считал себя богами этой жизни — неприкосновенными, безнаказанными и бесконечно одинокими в своем могуществе.