И это понимание, что он всегда, при любых деньгах, будет лишь бледной тенью Артёма, жгло Костыля десятилетиями, заставляя совершать всё новые зверства.

К восемнадцати годам Костыль осознал горькую истину: полное одиночество на вершине новой банды не заменяло ему той кровной спайки, что была у них в детстве. Его тянуло назад, к своим. Он пришел к ним первым, пытаясь вернуть утраченное, принес деньги, связи... но двери захлопнулись навсегда. Его больше не принимали как брата — теперь он был «чужаком с соседнего района», потенциальной угрозой, с которой можно было лишь временно, сквозь зубы сосуществовать ради выгоды.

Иногда они заключали шаткие, временные перемирия против общих врагов. В такие вечера они вместе тусили в грязных кабаках, пили до беспамятства, резались в азартные игры в подвалах или выполняли серьезные поручения под руководством тогдашних авторитетов — Александровича и Боксера. Для Костыля эти редкие, хрупкие минуты были лучшими в его жизни. В дыму сигарет и звоне стаканов ему на мгновение казалось, что они снова те сорванцы с фотографии, что предательства не было, что всё можно исправить. Но внешне он продолжал держать марку: язвил, демонстрировал свою независимость, скрывая за маской цинизма отчаянную, детскую потребность быть причастным к их кругу.

Всё окончательно и бесповоротно рухнуло, когда им исполнилось двадцать три года.

Шестерка Артёма по кличке Хлын где-то выцепил Ингу. В те далекие времена она была домашней девочкой из приличной семьи, но с наглухо «потекшей» крышей. Начитавшись дешевых романов, она романтизировала бандитский мир, видя в Костыле и Картамазове героев своих книжек. Между парнями тогда существовал жесткий, звериный уговор: любая посторонняя девчонка, попавшая в их компанию, — это просто мясо. Её делили по очереди или пускали по кругу, не спрашивая имени и желания.

С Ингой всё прошло «на раз-два». Она даже не была против, принимая этот групповой акт за некое высшее посвящение в их темный, романтичный мир. Но когда на горизонте появилась её двоюродная сестра, Лера, правила игры изменились навсегда.

Лера была другой. Чистой, тихой и по-настоящему, до дрожи испуганной. Костыль уже предвкушал, как сломает эту нежную недотрогу, как раздавит её чистоту, но Артём неожиданно пошел наперекор всем законам стаи. Он взял её сам, жестко и единолично, и во всеуслышание заявил: «К ней никто больше не прикоснется. Она — моя».

Та роковая драка на старой даче до сих пор отзывалась ноющей болью в его старых шрамах. Костыль тогда окончательно взбесился — он требовал своей законной доли «мяса» по праву уговора. Артём не стал спорить словами. Он просто избил Костыля, методично втаптывая его в грязь перед всей компанией, и велел убираться вон, если тот еще раз хотя бы посмотрит в сторону Леры.