Я прижала ладони к губам, пытаясь сдержать новый, удушающий приступ рыданий. Весь мой мир, выстроенный на мифах о благородном отце-разбойнике, рушился и собирался заново из этой горькой, серой золы.
— Перед самой смертью, когда он уже понимал, что не выберется, твой папа отдал мне письмо для твоей мамы, — Валет посмотрел на меня с какой-то странной, почти детской надеждой. — И я поклялся на его крови, что передам его ей. Я не смог сделать этого сразу... годами носил его у сердца. Но сейчас я думаю, что именно из-за этого обещания я еще не сдох под забором в какой-нибудь канаве. Меня держал этот долг.
Валет медленно поднялся, его колени хрустнули в тишине комнаты, и ушел в другую часть дома. Тишина в помещении стала давящей, почти осязаемой, наполненной шорохами прошлого. Через пару минут он вернулся, бережно, как величайшую святыню, держа в руках старый, пожелтевший от времени и сырости конверт. На бумаге отчетливо виднелись темные, бурые пятна — запекшаяся, древняя кровь, ставшая неотъемлемой частью этого страшного послания из могилы.
— Теперь я чувствую, что миссию свою наконец-то выполнил. Передал в те руки, что должны были его принять, — Валет протянул мне конверт. — Бери, солнышко. Это единственное наследство, которое у него осталось для тебя и для неё. Что с ним делать дальше, читать или сжечь к чертям — решать только тебе.
Я протянула дрожащую руку и коснулась шершавой бумаги. Конверт казался невероятно тяжелым, словно в нем лежала не бумага, а вся тяжесть восемнадцатилетнего молчания. Моя рука коснулась бурого пятна на углу — крови моего отца.
В этот момент я поняла, что моя жизнь больше никогда не будет прежней.
Таисия Картамазова
Я сидела на полу в нашей спальне, прислонившись спиной к краю кровати, и до болезненного хруста в суставах сжимала в пальцах старый, пожелтевший конверт. Пятна запекшейся крови на нем казались мне живыми — они жгли кожу, пульсируя в такт моему бешено колотящемуся сердцу. В голове бесконечным, изнуряющим циклом прокручивался рассказ Валета, каждое слово которого теперь обрело плоть и кровь.
Меня буквально разрывало на части. С одной стороны, внутри всё кричало, выло от неистового желания броситься по адресу, который я узнала, ворваться в тот дом, прижаться к этой женщине с кудрявыми волосами и просто закричать во весь голос: «Мама, я жива! Я здесь! Посмотри на меня!». Но с другой стороны... холодный, трезвый голос разума шептал совсем другое, и этот шепот был ледяным.
Кто я для неё? Я — живое, плотское напоминание о самом страшном кошмаре в её жизни. О человеке, который её сломал, который держал её в золотой клетке своей больной, деформированной любви. Лера выстроила новую жизнь из пепла. У неё есть муж, который её спас и вылечил, есть сын, есть покой, который она заслужила через круги невыносимых страданий. Имею ли я право, ведомая лишь своим эгоистичным желанием быть любимой, врываться в этот хрупкий, хрустальный мир, принося с собой запах пороха, сырой земли и крови Артёма Картамазова? Имею ли я право снова заставлять её сердце обливаться кровью, возвращая её в тот подвал, из которого она выбиралась восемнадцать лет?