Я слушала Валета, и мир вокруг меня, казавшийся раньше просто несправедливым местом, начал обретать черты настоящего чистилища. Мужчина тяжело вздохнул и посмотрел на свои ладони, словно до сих пор видел на них несмываемые следы того времени.

— Несмотря на наше сложное, поломанное детство, Тася... очень сложное... это ни в коем случае не оправдывает того, что мы творили тогда, — его голос стал тихим, горьким и по-настоящему страшным. — Мы были не просто «плохими парнями» из подворотен. Мы были плохими людьми. Это сейчас я понимаю, спустя годы молитв и тишины, а тогда... тогда я очень сильно был зол на твою маму за то, что она написала то самое заявление в милицию на твоего отца. Считал это высшим предательством. Крысой её называл.

Он криво, болезненно усмехнулся, и в этой усмешке было столько концентрированного самобичевания, что мне стало не по себе.

— Понимаешь, солнышко, жизнь в двадцать лет дает опасную иллюзию, что ты всё знаешь и имеешь право судить. Но чем старше становишься, тем отчетливее понимаешь, каким ты был тогда глупым, жестоким сопляком. Мы считали себя королями мира. Считали, что имеем право распоряжаться жизнями других по своему усмотрению. Мы... мы насиловали девушек, которые вели, как нам тогда казалось, «доступный» образ жизни. И нам, ублюдкам, казалось, что мы имеем на это полное право. Мол, раз она пришла к нам разодетая как шлюха, значит, она — не человек. Просто кусок мяса, который ничего другого не заслуживает.

Я невольно вздрогнула, перед глазами мгновенно всплыла «Цитадель», каюта «Альбатроса» и безумие в глазах Яна. Слова Валета били наотмашь, вскрывая саму гнилую суть той мужской жестокости, от которой я бежала всю свою осознанную жизнь. Оказывается, мой отец и его «братья» были первыми учителями этой жестокости.

— Мы давали им наркотики, чтобы они не брыкались, снимали на камеру, как насилуем их по очереди... Нам это казалось веселым, забавным мужским развлечением, — Валет закрыл глаза, и его лицо на миг превратилось в застывшую маску невыносимой боли. — Сейчас я понимаю: нищета и тяжелое детство нас ни капли не оправдывают. Это был наш добровольный, осознанный выбор — повесить клеймо на человека и относиться к нему как к ветоши. Мы оправдывали себя тем, что жизнь с нами поступила жестоко, значит, и нам можно. Вот и папа твой... он был далеко не святым, Тася. И сейчас я понимаю, что твоя мама сделала тогда всё правильно. Ей вообще нужно было нас всех засадить пожизненно. Столько боли, сколько принесли ей мы своим присутствием... ничто не искупит этот грех. Артём бы её никогда не отпустил по-хорошему. Он её очень сильно любил, девочка, но эта любовь была деформированной. Больной. Она душила её.