Я затаила дыхание. Я узнала их еще до того, как Валет произнес их имена. Это были они. Мои мама и папа. Живые, счастливые, еще не знающие, что их ждет. Мои пальцы коснулись их лиц на снимке, и первая горячая слеза упала на глянец, прямо на их сплетенные руки.

Валет сел на стул напротив меня, тяжело опершись локтями о колени.

— Разговор будет очень длинным и очень горьким, Тася, — он обвел взглядом комнату и с бесконечной грустью добавил: — На этой самой даче когда-то всё началось. Здесь зародилась та буря, которая в итоге нас всех смела с лица земли. И здесь, судя по всему, она должна окончательно завершиться. Готова ли ты узнать правду, которую от тебя прятали восемнадцать лет?

Я сидела, окончательно сжавшись в хрупкий комок на краю обшарпанного дивана, и единственное, что прорезало звенящую, ватную тишину комнаты — это судорожные, рваные всхлипы, непроизвольно вырывавшиеся из моей груди. Каждое слово Валета, каждая его интонация вонзались в меня раскаленной иглой, прошивая насквозь. Больно. Так невыносимо, парализующе больно, что хотелось буквально содрать с себя кожу, лишь бы не чувствовать этой удушающей, свинцовой тяжести правды.

Моя мама... мамочка. Лера. Хрупкая девушка с пожелтевшей фотографии, чьи непослушные волосы вились мелким бесом точно так же, как мои. Сколько бесконечной боли она вынесла на своих плечах? Через сколько кругов ада ей пришлось пройти в угоду этой «извращенной, больной любви», ставшей для неё и раем, и персональной виселицей?

А папа? Я снова и снова смотрела на снимок, где он так собственнически, так яростно прижимал её к себе, словно хотел врасти в неё костями. Главный злодей моей жизни и единственный герой в одном лице. Насильник, разрушивший судьбу женщины, и единственный бог, который, как сказал Валет, по-своему любил меня еще до того, как я сделала свой первый самостоятельный вдох. Эта правда отравляла и исцеляла одновременно, выжигая старые обиды и оставляя на их месте глубокие рубцы.

Валет продолжал говорить, и его голос — хриплый, надтреснутый, временами переходящий в едва слышный шепот — казался бесконечной, мучительной исповедью человека, который слишком долго носил в себе груз замолчанных мертвецов.

— Вот такая вот история, девочка наша, — Валет медленно вытер мокрые глаза тыльной стороной загрубевшей ладони, больше не считая нужным скрывать свои слезы. — Так твой папа и умер, прямо у меня на глазах, закрывая собой то, что считал важным. В ту самую ночь я потерял двоих своих братьев, за которыми пошел бы в огонь: твоего папу и нашего еще одного верного друга, кличка у него была Сизый. А я? А я тогда так сильно хотел сдохнуть вместе с ними на том холодном асфальте. Бежал прочь и не понимал — зачем, ради чего бегу? Нет смысла больше коптить небо. На сердце было пусто, как после лесного пожара... выжженная, мертвая земля.