Вечером мы сидели на кухне. Лёха заказал что-то из китайского ресторана, и я с аппетитом палочками вылавливала кусочки курицы, чувствуя себя удивительно спокойно в его огромной серой футболке, которая сползала с моего плеча.

— Лёх, — я отложила палочки и посмотрела на него в упор. Он мгновенно замер, почувствовав перемену в моей ауре. — Я сегодня долго разговаривала с Ириной Сергеевной. О прошлом. О том, что нельзя построить новый дом на гнилом фундаменте.

Лёха медленно откинулся на спинку стула, внимательно изучая моё лицо, словно искал в нем признаки надлома.

— И что она тебе наплела? Снова грузит теорией принятия и поиска внутреннего «я»?

— Нет, — я покачала головой, нервно кусая губу. — Она говорит, что я никогда не обрету целостность, пока не узнаю правду. Кто мои родители, Лёха? На самом деле. Не из сухих протоколов допросов и не из мерзких приютских сплетен. Какими они были, когда любили друг друга? Почему всё сложилось в эту кровавую мозаику? Раньше мне было плевать, я просто выживала, прикрываясь фамилией отца как щитом. Но теперь я хочу знать, кто я есть за пределами этой клетки.

Лёха долго молчал, ритмично барабаня пальцами по столешнице. В его взгляде промелькнула сложная гамма чувств — от острой тревоги до какой-то мрачной, фатальной решимости. Он словно взвешивал на невидимых чашах весов моё спокойствие и эту горькую правду.

— Значит, созрела, — тихо, почти про себя произнес он. В его голосе прорезалась такая серьезность, что по моей спине пробежал ощутимый холодок. — Это правильно, Тась. Нельзя вечно бегать от теней, они всё равно догонят и вцепятся в горло в самый неподходящий момент.

Он встал, подошел к окну, за которым кружился редкий, злой февральский снег, и обернулся ко мне, прислонившись спиной к стеклу.

— Завтра утром мы поедем в одно место. Далеко за город. Там живет человек, который знал твоего отца лучше, чем кто-либо другой в этом проклятом мире. Думаю, пришло время тебе познакомиться с ним. Пора услышать историю Картамазовых без цензуры, без вранья и без «мусорских» прикрас.

Я смотрела на него, чувствуя, как сердце начинает отбивать тревожный, рваный ритм. Завтра. Завтра я, возможно, получу ключи от дверей, которые были заперты восемнадцать лет.

— Ложись спать, кошка, — Лёха подошел вплотную и мягко, почти невесомо поцеловал меня в макушку. — Набирайся сил. Завтра будет самый длинный день в твоей жизни.

Утро встретило нас колючим, плотным февральским туманом. В машине стояла такая тяжелая тишина, что её, казалось, можно было резать ножом. Я видела, как Лёха до белизны костяшек вцепился в руль, как он то и дело нервно закусывал губу. Он был напряжен так сильно, что это электричество передавалось мне физически. Я хотела спросить, почему он раньше скрывал этого человека, почему мы едем именно сейчас, но, глядя на его застывшее, как маска, лицо, я проглотила все вопросы. Лёха вел меня к черте, за которой старый мир должен был окончательно рухнуть.