Я выхватил из кармана складной нож. Сухой щелчок в тишине кухни прозвучал как выстрел. Сталь блеснула в тусклом свете пыльной лампы. Пальцы до белизны, до судороги сжали рукоять. Злость застилала глаза багровой пеленой, пульсируя в висках.

— Не достанешься ты ему, — я начал мерить шагами кухню, срываясь на хриплый, безумный шепот. — Клянусь, я лучше вскрою тебе горло прямо на этой кровати, чем увижу, как Лёха касается твоих волос. Если ты не моя — значит, ты ничья. Мы ляжем здесь вместе, в этом ебаном доме твоих предков. На руинах их памяти. Это будет красивый финал, правда? Эпичный, сука.

Таисия Картамазова

Холод в комнате стал почти осязаемым. Он не просто шел от окна, он пробирался под кожу, ввинчивался в кости, высасывая последние капли душевного тепла. Я лежала на кровати, свернувшись в позе эмбриона — так, словно пыталась спрятаться внутри самой себя. Пальцы до боли сжимали старого белого медведя. Его мех, когда-то мягкий, теперь был жестким и мокрым от моих бесконечных слез. Но этот медведь был моей последней баррикадой. Моей единственной ниточкой, удерживающей меня над бездонной пропастью безумия.

— Папа... Папочка... — шептала я в пожелтевшее ухо игрушки.

Мой голос казался мне чужим. Надтреснутый, сухой шелест, в котором не осталось ничего от той Таси, что смеялась на переменах.

— Мне так плохо... Забери меня отсюда, пожалуйста... Я больше не могу... Не могу так...

Желудок скручивало в мучительном, злом спазме. Голод уже перестал быть острым, он перешел в стадию тупой, ноющей пустоты, которая медленно пожирала меня изнутри. В голове, охваченной лихорадочным туманом, всплывал образ матери. Какая она? Где она сейчас? Пьет ли она по утрам свой кофе, глядя на рассвет, улыбается ли кому-то в зеркало? Знает ли она вообще, что я всё еще существую, что я дышу этим затхлым воздухом?

Жгучая, соленая обида, перемешанная с парализующим отчаянием, захлестывала меня. Почему она бросила меня? Что заставило её так сильно возненавидеть родную плоть, что она отдала меня в дом малютки, как бракованную, ненужную вещь? Неужели тень моего отца была настолько черной и тяжелой, что перекрыла даже материнский инстинкт? Я чувствовала себя абсолютно, безнадежно лишней в этом мире. Ошибкой. Сорняком, который случайно вырос на руинах чужой, страшной трагедии.

Я думала об отце. Артём Картамаз. Для этого города он был бандитом, для приюта — щедрым благодетелем, а для меня... он оставался просто призраком, собранным из чужих обрывков фраз.

Любил бы он меня? Если бы он был жив, пришел бы он за мной в ту проклятую маршрутку? Мое сердце, вопреки логике, упрямо твердило: «Да». Он бы спрятал меня за своей широкой спиной, он бы выжег этот мир, но оберегал бы меня от всех. Но его нет. Его прах давно остыл. Есть только я, этот медведь и эта клетка, пахнущая гнилью и страхом.