Это был призрачный шанс. Шанс, который я сам хладнокровно пристрелил в ту самую секунду, когда предал нашу дружбу ради «дела». Предал ту девчонку, которая когда-то смотрела на меня как на единственного бога в её заброшенной вселенной.

Теперь между нами только руины. Обугленное пепелище, на котором никогда и ничего не вырастет. Она никогда меня не простит — я видел это в её застывшем взгляде. У нее в глазах — вековой лед, а у меня больше нет времени, чтобы этот лед растопить. Лёха уже близко, я слышу его шаги в завывании ветра за стеной.

Я медленно встал с кровати. Движения были тяжелыми, автоматическими, словно я управлял чужим, изношенным телом. Я стащил через голову футболку, бросив её в угол, расстегнул и сбросил на пол джинсы. Нож в кармане глухо звякнул об доски пола — металлический звук прозвучал как погребальный звон. Он лежал там, надежно дожидаясь своего часа. Часа, когда я исполню свое последнее обещание. Я знал, что это финал. Последний акт нашего личного, кровавого театра абсурда.

Я опустился на матрас, нависая над ней всей своей массой, заслоняя собой тусклый свет. Тася лежала смирно, не двигаясь, превратившись в безжизненный, красивый манекен. Но сегодня мне этого было мало. Мне нужна была не кукла. Мне нужна была она.

— Тась... посмотри на меня, — я коснулся холодными пальцами её подбородка, слегка надавливая, заставляя её поднять взгляд. — Пожалуйста. Один раз. Будь здесь, со мной. Не уходи в себя, не прячься за этой невидимой стеной. Будь со мной по-настоящему... в последний раз.

Она заметно вздрогнула, и в её пустых, выжженных зрачках что-то шевельнулось. Словно маленькое животное выглянуло из глубокой норы.

— Что ты... что ты имеешь в виду? — её голос был едва слышным, сухим, как шелест опавшей листвы.

— Дай мне это слово, — я перехватил её ладонь, почти грубо сжимая её тонкие, ледяные пальцы в своих горячих руках. — Подари мне это мгновение. Ответь мне, почувствуй меня... И я клянусь тебе, Тася, даю тебе слово мужика: после этого я тебя больше не трону. Никогда. Это будет конец. Всему конец.

Я увидел, как в её глазах, на самом дне, вспыхнула безумная искра. Она поняла меня по-своему. В её измученном, истерзанном мозгу эта фраза прозвучала как долгожданный звон ключей в замке. Она подумала о свободе. Она решила, что этот кошмар закончится открытой дверью, глотком морозного воздуха и билетом в один конец, подальше от меня. Надежда — сука, самая жестокая из всех существующих пыток — заставила её губы дрогнуть в подобии согласия.

Я не стал её переубеждать. Не стал говорить, что мое «не трону» — это синоним вечного покоя. Что мы уйдем вместе в ту темноту, где нет боли, нет Костылевых и нет предательства. Я не хотел пугать её раньше времени, не хотел разрушать этот хрупкий мост, который она перебросила ко мне из своего ада. Пусть верит. Пусть это последнее мгновение будет наполнено её реальным присутствием, а не её отсутствием.