— Бордель? Не будь таким занудой, Алексей. В нашем мире это называется «социальный лифт». Это бизнес. Это роскошь, блеск, тяжелый шелк и власть над теми, кто платит. Она сама не заметит, как втянется, когда поймет, что единственная альтернатива — это до пенсии мыть жирные полы в привокзальной чебуречной за гроши. Девочки с такой внешностью и таким прошлым очень быстро понимают вкус настоящих, хрустящих денег.

Лёха криво ухмыльнулся, качнув стаканом так, что лед звякнул о стекло.

— Ты судишь по себе, — бросил он коротко, словно ставя диагноз.

Лицо Инги мгновенно исказилось. Фарфоровая маска «светской львицы» дала глубокую трещину, обнажая первобытную ярость.

— Да что ты знаешь обо мне, щенок?! — она почти выплюнула эти слова, подавшись вперед всем телом, так что цепочки на её шее жалобно звякнули. — Ты еще в пеленки гадил и сопли кулаком вытирал, когда я прогрызала себе путь к этому столу! Ты родился с золотой ложкой в заднице, а я...

— Заткнись, Инга.

Голос старшего Костыля прозвучал негромко, почти вкрадчиво, но женщина осеклась на полуслове, словно ей невидимой рукой перекрыли кислород. Она обмякла в кресле, тяжело дыша.

Костыль-старший медленно повернул голову к ней. Его живой глаз, не скрытый повязкой, горел недобрым, ядовитым светом, напоминающим болотный фосфор.

— Не забывайся, дорогая. Напомнить тебе, как восемнадцать лет назад ты, словно плешивая кошка, втиралась в компанию к Артёму? Как плела интриги, чтобы Картамазов клюнул на твою же двоюродную сестру, надеясь через неё подобраться к нему? Ты тогда была совсем не против раздвигать ноги перед моим братом Валетом, да и Сизый тебя стороной не обходил. Сколько членов и дорожек кокаина через тебя прошло — только архивам преисподней известно. Так что сиди тихо и не смей раскрывать рта о морали или труде. Твой удел — подавать блюдо вовремя.

Инга побледнела настолько, что стала похожа на привидение. Её губы превратились в узкую белую нить, рука нервно сжала расшитую бисером сумочку.

— Это было слишком давно... — прошептала она, глядя в темный угол ложи. — Сколько можно меня этим попрекать?

— Ровно столько, сколько я посчитаю нужным для твоего тонуса, — отрезал Костыль, теряя к ней интерес.

Лёха наблюдал за этой сценой с холодным любопытством энтомолога. Грязь из прошлого его не пугала и не удивляла — он вырос в ней. Он смотрел на отца, ожидая главного.

— И что в итоге? — спросил Лёха. — Какой план на девчонку?

Костыль-старший ядовито ухмыльнулся. Он откинулся на спинку массивного кресла, и глубокие тени от шрамов сделали его лицо похожим на ритуальную маску демона.