Двери открылись одновременно. Из салона вышли двое. Массивные, в одинаковых кожаных куртках, с лицами, на которых застыла скука профессиональных палачей. Они не выглядели угрожающе — они выглядели как неизбежность. Ян инстинктивно задвинул меня за спину, его кулаки сжались до белизны.

— Костыль просил передать, — заговорил один из них. Его голос был лишен эмоций, ровный и сухой, как шуршание наждачной бумаги по дереву. — Что отказ он не принимает. Директор вашего заведения уже уведомлена о вашем трудоустройстве. Теперь вы — часть структуры. Пока вы живете в этом городе, вы дышите с его разрешения. Завтра в восемь вечера машина будет здесь.

— Мы передумали! — хрипло выкрикнул Ян, делая шаг вперед. — Нам не нужна ваша работа! Один из громил едва заметно ухмыльнулся. В его глазах отразился свет далекого фонаря — холодный и мертвый.

— А вас никто не спрашивал, щенки. Это не предложение. Это приказ. Не явитесь — будем искать вас через морг. Считайте это вашей «производственной практикой».

Машина так же бесшумно тронулась и растворилась в ночной мгле, оставив после себя лишь запах жженой резины и наш страх. Ян стоял неподвижно несколько минут. Потом он вдруг с силой запустил пальцы в волосы, сжимая их так, будто хотел выдрать с корнем. Он начал материться — грязно, отчаянно, по-взрослому. Я никогда не видела его таким раздавленным. Даже когда его избивали толпой старшаки, он плевался кровью и улыбался. Сейчас же он выглядел как человек, который сам, своими руками, захлопнул за собой дверь камеры смертников.

— Прости меня, Тася... — прошептал он, и в его голосе было столько боли, что мне захотелось заплакать. — Я сам нас туда завел.

— Эй, Разумовский, ну ты чего? — я попыталась выдавить улыбку, хотя мои колени мелко дрожали. — Мы и не из такого дерьма выбирались. Помнишь, как мы залезли на склад к барыгам? Ничего, поработаем пару месяцев, скопим жир и рванем. Что они нам сделают? Мы же дети системы, за нас горой...

— Нет больше никакой системы, Тася, — обрезал он, и его взгляд был направлен куда-то сквозь меня. — Есть только Костыль. Весь этот город — их ферма. А мы — просто скот, который решили забить пораньше.

Когда мы перелезли через забор, нас уже ждали. На крыльце, залитом желтоватым, болезненным светом единственного фонаря, стояла Анна Степановна. Наша заведующая, которая обычно смотрела на нас с усталой добротой, сейчас казалась чужим, холодным существом. Рядом с ней застыли дежурные воспитательницы.

Расправа была мгновенной. Нас не стали слушать. Анна Степановна лишь коротко кивнула, и нас развели по разным крыльям здания. Изоляторы — холодные бетонные коробки с железными койками — стали нашим приютом на эту ночь. Но страшнее всего были слова заведующей, когда она проходила мимо моей двери.