Я вырулил с больничной парковки, выжимая газ так, что шины взвизгнули по промерзшему асфальту, выплевывая из-под себя крошку льда. Пальцы до белизны суставов впились в кожаную оплетку руля, словно я пытался задушить саму эту чертову машину. В груди горело — тупо, тяжело, как будто я глотнул жидкого свинца.

Слова пацанов в палате сидели в мозгу зазубренными осколками, проворачиваясь при каждом вдохе. «Дочка кумира», «проекция», «детские мечты»... Твою мать, как же легко этим умникам со стороны навесить ярлык и успокоиться. Им казалось, что они раскусили мою мотивацию, разложили всё по полочкам, вывели формулу моего безумия. Но они нихрена не понимали. Вообще нихрена.

Да, поначалу всё так и было, отрицать бессмысленно. Когда я впервые увидел эту мелкую, колючую девчонку в приюте, я смотрел на неё исключительно через призму Артёма. Я видел его разворот плеч, его породу, его гребаное упрямство в изгибе губ... и я ненавидел её за это. Ненавидел за то, что он сдох, оставив после себя выжженную землю, а она — живое, дышащее напоминание о его крахе — осталась гнить в этих казенных стенах. Я считал своим проклятым долгом присматривать за ней, защищать, потому что так велела совесть пацана, потерявшего ориентир. Это была дань мертвому королю.

Но время — сука, оно перемалывает любые принципы. Тася росла. Она росла пугающе быстро, меняясь на моих глазах, превращаясь из угловатого, вечно нахохленного подростка в нечто такое, от чего у меня тупо перехватывало дыхание. И я менялся вместе с ней, сам того не замечая.

В какой-то момент, приходя к ней, я поймал себя на мысли, что больше не ищу в её лице призрака Картамаза. Я видел Тасю. Красивую, дерзкую, кусучую девчонку, которая смотрела на этот мир с таким вызовом, будто вызывала его на бой. Мне хотелось либо прибить её на месте за этот язык, либо закрыть собой от всех ветров, чтобы ни одна мразь не посмела даже взглянуть в её сторону. Она притягивала моё внимание, как гребаный сверхмощный магнит, вырывая с корнем все мои установки.

Вся эта «гуманитарка», мои визиты в детский дом с коробками конфет, шмотками и гаджетами — всё это стало лишь легальным предлогом. Ширмой для руководства и для самого себя. На самом деле я притаскивался туда только ради одного: чтобы хотя бы пять минут, хотя бы издалека понаблюдать за этой семнадцатилетней оторвой. Она всегда была другой. Среди серых, забитых или, наоборот, чересчур доступных девиц, Тася сияла каким-то внутренним, диким светом. Она никогда не лебезила, не просила, не пыталась понравиться «богатому дяде». Она смотрела сквозь меня. И этим, блядь, сводила меня с ума.