Но я молчал. Глушил это дерьмо в себе всеми доступными способами: алкоголем, работой, разборками. Во-первых, разница. Ей было семнадцать, мне — двадцать три. Казалось бы, всего шесть лет, но между нами лежала огромная пропасть. Я для неё был взрослым мужиком, «авторитетом», кем-то из другого, опасного и грязного мира. На мнение города мне всегда было насрать с высокой колокольни, пусть хоть захлебнутся своими сплетнями, но мнение Таси... оно было значимым. Единственным, что вообще имело вес.

Я до чертиков боялся увидеть в её глазах насмешку или, что еще хуже, пренебрежение. Представлял, как она скажет: «Ты совсем спятил, Лёха? Нахрен ты мне сдался, старик со своими подарками? У меня тут пацаны моего возраста, у нас свои темы, а ты просто тень из прошлого моего отца».

Один такой её взгляд — и я бы просто рассыпался в труху. Поэтому я и не светился перед ней слишком часто. Держал дистанцию, занимался своими делами, прикидываясь равнодушным покровителем, который заезжает «по старой памяти». Я строил из себя бетонную стену, за которой она могла спрятаться, не зная, что эта стена сама едва держится и ходит ходуном от одного её мимолетного взгляда.

И даже сейчас, когда ей уже восемнадцать, когда мы прошли через этот ад, мне было стрёмно до дрожи в коленях. Я старше. Я всё еще «тот самый Лёха Костылев», по уши в крови и дерьме. А она... она теперь сломлена. И я больше всего на свете боялся, что когда она окончательно придет в себя и увидит меня рядом, она просто оттолкнет мою руку. Потому что я — это живое напоминание о её мучителях. Потому что я — это фамилия Костылев, которая звучит как смертный приговор.

— Сука... — я с силой ударил ладонью по рулю, так что клаксон коротко и зло огрызнулся на пустую улицу.

Я любил её. По-настоящему, до хруста в костях. И это не имело никакого, мать его, отношения к Артёму Картамазу. Это была моя личная катастрофа, мой собственный выбор, за который я был готов платить любую цену. Даже если этой ценой будет её окончательный и бесповоротный отказ.

Я припарковался у обочины в каком-то глухом дворе, не глуша мотор. В салоне было душно от моих собственных мыслей, но выходить в ледяную пустоту ночи не хотелось — там было еще холоднее, чем у меня в душе.

Если бы не эта проклятая фамилия, если бы не наследие отца и не вся та грязь, в которой я варился с детства, всё могло быть по-человечески. Я бы ухаживал за ней, как нормальный парень. Цветы, дурацкие свидания в кино на задних рядах, прогулки до рассвета по набережной. Я бы добивался её расположения, злился бы на её отказы, подкупал бы её какой-нибудь милой фигней... а потом мы бы съехались, поженились. Обычная, скучная, счастливая жизнь обычных людей. Но в моем мире такие планы — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Здесь либо ты жрешь, либо тебя.