Дела отца, торговля девчонками, бесконечный поток наркоты — всё это заставило меня надеть маску. Стать своего рода «шутом» на публике, циничным и беспринципным ублюдком, которому плевать на мораль. И как же, сука, больно от того, что даже Валет, мой близкий друг, дядя видит во мне лишь тень Артёма. Да не похож я на него! Я никогда не хотел быть хищником, забирающим то, что нравится, силой. Я хотел быть её щитом, её единственным безопасным местом в этом ебаном мире.

В тот день в «Цитадели», когда Инга с той своей мерзкой, торжествующей ухмылкой показала мне комнату, где Тасю должны были «обкатывать» перед продажей, у меня внутри всё не просто заледенело — оно сдохло. Я сидел на той кровати, чувствуя запах антисептика и дешевых духов, и лихорадочно соображал: как? Как вытащить её из этой мясорубки и не спалиться самому? Если бы я был как Картамаз, я бы просто взял её, по праву сильного. Но я хотел любви. Я хотел, чтобы она сама, по своей воле, когда-нибудь захотела меня коснуться.

И тогда в голову пришла идея — опасная, безумная, граничащая с настоящим садизмом, но единственно возможная в тех обстоятельствах. Я весь день изучал эту гребаную комнату. Проверял углы обзора камер, высчитывал мертвые зоны, до секунды репетировал, как закрыть обзор своей спиной, чтобы на записи всё выглядело как жесткий, животный секс.

План едва не рухнул на Хеллоуин. Когда я зашел в комнату и увидел Тасю — скованную, беззащитную, с этим ужасом в глазах — и Яна, который уже с похотливой рожей стягивал с себя шмотки... У меня сорвало чеку. Я не помнил, как бил его, как вколачивал его лицо в пол, как хрустели его кости под моими кулаками. Был туман. Яростный, кровавый, первобытный туман.

Когда я остался с ней один, она лежала в полузабытьи, накачанная какой-то дрянью, со следами этого ублюдка на шее. Моя Тася. Моя девочка, помеченная этим выродком. Я сорвался — оставлял свои засосы поверх его следов, буквально выжигая их, перекрывая своей меткой, клеймил её своей принадлежностью. Она была моей тогда, остается моей сейчас и будет моей всегда, даже если пока сама об этом не догадывается.

А дальше... дальше я включил великого актера. Камера, висевшая под потолком, фиксировала только мою спину. Я снял кофту, бросил её на пол, начал возиться с ремнем джинс — со стороны чистый, грубый трах. А на деле я вытащил из кармана заранее приготовленный шприц с Мильгаммой. Болючий, сука, витамин, сущий ад при введении, особенно в такие места.

Я замялся, имитируя подготовку, якобы надевая презерватив, а сам... сам, срываясь от ужаса, что могу навредить, аккуратно сделал укол в половые губы. Я молился всем богам, в которых никогда не верил, чтобы не занести заразу, чтобы не было нагноения. Это было жестоко, я знаю. Укол вызвал резкую боль, мгновенный отек, лопнувшие сосуды. Она не смогла бы нормально ходить несколько дней, она выглядела бы «использованной» и максимально травмированной. Я превратил её в «испорченный товар», чтобы её не тронули другие.