Потом была просто имитация движений на камеру. Мощные толчки в пустоту, рычание, хрипы, а в финале — капли крови из другого шприца, спрятанного в ладони. Я размазал её по простыням и по её бедрам. Всё. Спектакль окончен. На записи — жесткое изнасилование от «достойного сына Костыля», а на деле — спасенная жизнь и честь ценой жуткой боли от одного гребаного укола.

Уходя, я оставил деньги и ту записку. Я смотрел на неё, маленькую, измученную, похожую на подбитую птицу, и давал себе клятву: когда-нибудь, даже если на это уйдет вся жизнь, я вымолю у неё прощение за это унижение. Даже если она никогда не узнает правды, я буду искупать это перед ней каждый божий день.

Я с силой сжал руль, до боли вглядываясь в лобовое стекло, за которым хлопья мокрого снега разбивались о герметичную броню машины. Память, сука такая, услужливо подкидывала картинки того ебаного спектакля, который я разыграл перед отцом. Каждый кадр стоял перед глазами, как замедленная съемка автокатастрофы.

И ведь всё, блядь, сработало. Идеально, до тошноты. Старик, просматривая запись в своём душном кабинете, пропахшем дорогим табаком и коньяком, довольно скалился. Он похлопывал меня по плечу, его ладонь казалась мне тогда раскаленным железом. «Молодец, Лёха, — хрипел он, — как следует отодрал дочку этого выскочки. Породу показал. Наш метод». Инга, эта крашеная сука, вообще чуть не кончала от восторга, ликуя и упиваясь унижением девчонки. Она ненавидела Тасю просто за то, что та была моложе, чище и не имела этой наносной шлюховатой гнили. А сама Тася… Тася поверила в это шоу на все сто процентов. И это было моим личным адом.

Я окончательно осознал это на следующий день в приюте. Увидел её походку — тяжелую, изломанную, осторожную, будто каждый шаг причинял ей физическую боль. Увидел эту мертвенную бледность и такую пустоту в глазах, от которой хотелось выть в голос и разносить всё вокруг в щепки. Мне до безумия хотелось схватить её, прижать к себе, заорать на весь этот гребаный мир, что всё это ложь! Что я её пальцем не тронул, что я оберегал её, как святыню!

А в реальности? В реальности мне пришлось продолжать играть роль законченного подонка. Пришлось запугивать её, шипеть на ухо мерзкие угрозы, чтобы она, не дай бог, не вздумала жаловаться. Я ведь знал свою девочку: она не из тех, кто молча глотает обиды. Она — кремень. Я трясся за её шкуру, понимая: если она откроет рот и пойдет против Костылевых официально, отец её просто сотрет в порошок, не моргнув и глазом.

Так и вышло. Эта упрямая колючка меня не послушала. Ни капли страха, только чистая ярость — она рванула в полицию. Я следил за ней тенью, бампер в бампер, и вовремя заметил, что за моей тачкой хвостом идет водила отца. Старик мне не верил, сука, проверял. Опять пришлось импровизировать, разыгрывать сцену для невидимых зрителей. Звонок пацанам, короткий, злой инструктаж, встреча у опушки леса… Всё как в ебаном дешевом боевике: «охота» на девчонку, крики, перекидывание её из рук в руки в кругу пацанов, пока лишние глаза наконец не скрылись за поворотом дороги.