— Заткнись, Димон! Заткнись, пока я тебе челюсть не вправил! — я развернулся к нему, едва сдерживая утробный рык. — Тася — это моя жизнь! И Артём тут совершенно, слышишь, совершенно ни при чем! Я видел её глаза, когда она была еще в том проклятом приюте, задолго до всех этих тайн. Я видел её настоящую, когда она еще верила в людей!

— Подумай своей пустой головой, — внезапно прохрипел Серый со своей койки. Голос у него был слабый, надтреснутый, но слова били наотмашь, как пули со смещенным центром тяжести. — Твой родной брат её сломал. Он полтора месяца... Лёха, ты же сам видел отчеты. Он насиловал её. Методично уничтожал в ней человека. Ты уверен, что сможешь смотреть на неё как раньше? Без брезгливости? Что не будешь видеть в ней его грязные следы каждый раз, когда случайно коснешься её руки или плеча? Что не начнешь её жалеть до тошноты, а жалость для такой, как она — это яд?

— Заткнитесь все! Слышите?! — я заорал на них. — Закройте свои рты! Я люблю её больше всего на свете. Больше своей собственной жизни, больше вашей гребаной «здравой логики»! Я никогда, слышите, никогда от неё не откажусь!

Я сделал резкий шаг к Валету, сокращая дистанцию до критического минимума. Мы стояли глаза в глаза — ученик, превзошедший учителя в безумии, и судья, потерявший власть над подсудимым.

— Я не оставлю Таисию, — выцедил я сквозь зубы, глядя ему прямо в расширенные зрачки. — И делай со мной, дядя, что хочешь. Хоть режь на куски, хоть топи в этой реке, хоть вешай на площади — мне плевать. Можешь сдать меня Маркину под протокол, можешь сам пустить мне пулю в затылок прямо здесь, у этого окна. Но я её не брошу. Тася — это моя семья. Моя единственная кровь. Моя судьба, понимаешь ты это своим высушенным сердцем? Я не оставлю её только потому, что жизнь ни за что, просто ради забавы её наказала. Если этот мир решил её окончательно растоптать, я встану живым щитом между ней и этим миром. Даже если этим миром, вставшим у меня на пути, будешь ты.

В палате и в коридоре воцарилась тяжелая, удушающая свинцовая тишина. Валет долго, бесконечно долго смотрел на меня, и в его взгляде я вдруг прочитал не ожидаемый гнев, а какую-то бесконечную, смертельную, усталую жалость. Словно он видел перед собой покойника.

— Ты сгоришь, Лёшка, — тихо, почти одними губами сказал он. — И её сожжешь в этом пламени своей «верности». Ты не спасаешь её. Ты просто доедаешь то, что оставил Ян.

— Значит, сгорим вместе, — ответил я, резко развернулся и вышел из палаты, не оборачиваясь на тех, кого еще вчера называл братьями.