Душ мы принимали вместе. Теплые, упругие струи воды смывали остатки сна и липкого прошлого, а наши руки продолжали исследовать друг друга, но уже не с жадностью первого раза, а с какой-то тихой, бесконечной нежностью. Лёха бережно смывал пену с моих плеч, запечатлевая поцелуй на каждом сантиметре моей кожи, словно заново освящая её. А я просто прижималась к нему всем телом, слушая, как ровно, мощно и уверенно бьется его сердце. В этот момент я окончательно, бесповоротно поняла: я дома. Мой единственный дом — не эти бетонные стены, а этот мужчина.

Завтракали мы прямо на кухонной столешнице, поедая разогретую в микроволновке вчерашнюю китайскую еду из коробочек. Лёха сидел в одних боксерах, я — в его огромной черной футболке, которая едва прикрывала середину бедра. Мы кормили друг друга палочками, спорили о вкусе соуса и смеялись над какой-то ерундой. Это было самое лучшее, самое мирное утро за все мои восемнадцать лет.

— У меня для тебя сюрприз, — Лёха отложил пустую коробочку и как-то хитро, по-доброму прищурился. — Собирайся, кошка. Нам пора съездить в одно место. Тебе понравится.

Я заинтригованно вскинула брови, но расспрашивать не стала. После всего, что он для меня сделал, я пошла бы за ним с закрытыми глазами даже в преисподнюю.

Мы ехали по заснеженному, сверкающему городу, и я чувствовала, как внутри меня натягивается тонкая струна радостного предвкушения. Лёха припарковался у небольшого, стильного здания с лаконичной неоновой вывеской тату-салона. Я удивленно посмотрела на него, переводя взгляд с вывески на него.

— Татуировка? Серьезно, Лёш?

— Пойдем, всё увидишь, — он мягко, ободряюще сжал мою ладонь.

Внутри пахло спиртом, антисептиком и специфической краской. Лёха заранее объяснил мастеру задумку. Он хотел набить парные татуировки именно на тех местах, где у нас обоих остались самые глубокие, не заживающие в душе шрамы. У него — на плече, куда я когда-то в порыве безумного страха вогнала стальные ножницы. У меня — на боку, в том самом месте, куда вошло лезвие ножа Яна в той проклятой ванной.

Сначала я опешила, внутри всё похолодело. Мой шрам был уродливым напоминанием о боли, о финальном предательстве «друга», о дне, когда я едва не перешагнула черту. Зачем выставлять его напоказ? Зачем украшать? Но потом, глядя на мастерски прорисованные эскизы, я поняла его глубинный смысл. Мы не можем стереть прошлое ластиком, но мы в силах превратить его в нечто прекрасное. Мы можем перекрыть старую боль искусством и нашей новой, общей историей.

Мы выбрали парный рисунок: две переплетенные ветви дикого шиповника — тернистые, колючие, но украшенные нежными, распускающимися цветами. Символ того, что даже на выжженном пепелище может вырасти что-то живое.