— Проснулась, маленькая? — его голос был мягким, почти нежным, отчего у меня по коже пошли ледяные мурашки. Он поставил поднос на тумбочку и присел на самый край кровати, прогибая матрас своим весом. — Я приготовил тосты. Ты почти ничего не ела вчера, тебе нужно восстанавливать силы. Ты нужна мне здоровой, Тася.

Я смотрела на него, не мигая, чувствуя, как внутри закипает ледяная, мертвая ненависть. Она была такой густой, что её можно было резать ножом.

— Тась, послушай меня внимательно... — он попытался накрыть мою ладонь своей, но я отпрянула, насколько позволила цепь, которая со звоном натянулась. Ян тяжело вздохнул, его лицо на миг исказилось досадой. — Всё теперь будет по-другому. Как ты всегда хотела. Мы наконец-то вместе, нас здесь никто и никогда не найдет. Отец и Лёха уверены, что мы на дне морском. Я... я наконец-то готов ответить тебе полной взаимностью. Я понял, как много ты для меня значишь. Теперь я готов дать тебе ту самую любовь, о которой ты просила меня все эти долгие годы.

Я слушала этот бред и не верила собственным ушам. Этот человек, который методично уничтожал моё доверие, который продал меня в ангаре как кусок мяса, который взял меня силой на грязном сухогрузе, теперь предлагал мне «любовь». В его устах это слово звучало как изощренное оскорбление.

— Того Яна, которого я когда-то любила, больше нет, — мой голос прозвучал сухо, надтреснуто и бесцветно, словно я говорила из-под земли. — Его не стало в ту секунду, когда ты захлопнул дверь маршрутки, Ян. Ты убил его не только словами. Ты подтвердил его смерть каждым своим движением на корабле. То, что сейчас сидит передо мной — это Костылев. Гнилой, пустой, фальшивый и смертельно опасный. Ты — просто оболочка, внутри которой пустота.

Ян опустил голову, рассматривая свои безупречные ладони.

— Я не знал... — прошептал он, и в его голосе прорезалась странная, почти болезненная нотка. — Я не знал, что ты была девственницей, Тася. Я был уверен, что Лёха в ту ночь... я думал, всё уже решено. Если бы я только знал правду раньше... я бы действовал иначе. Я бы не ломал тебя так грубо.

— Значит, дело только в этом? — я перебила его, чувствуя, как горькая желчь обжигает горло. — Только в «сорванной пломбе»? Ответь мне честно, Ян. Если бы я не была девственницей, ты бы спокойно выгрузил меня в порту? Ты бы отдал меня тем «черным» клиентам, взял деньги и пошел пить виски в свой новый пентхаус? Моя жизнь, моя душа для тебя ничего не стоят, если на теле есть след другого мужчины? Отвечай, трус!

В комнате повисла тяжелая, удушающая тишина. Ян молчал слишком долго. Он не отрицал. Он не кричал, что это не так. Он просто сидел, глядя в пол, и это молчание было громче любого признания. В эту секунду я поняла: его «любовь» — это просто форма одержимости чистым трофеем.