— Знаю, — на удивление спокойно отозвался Лёха, продолжая мерно и ритмично гладить меня по волосам, абсолютно игнорируя то, как я пытаюсь оттолкнуть его своими слабыми, онемевшими руками. — Я и не просил тебя о любви, Тася. Любовь — это для слабаков и сериалов. А ненависть — отличное, сильное чувство. Оно честнее. Оно связывает людей крепче, чем любые клятвы.

— Е-если бы... если бы мой отец был здесь... если бы он только видел... — я подняла на него залитые слезами, красные глаза, в которых еще теплились остатки безумной, Картамазовской ярости. — Он бы... он бы вас всех... в этом лесу заживо закопал! Каждого из вас, клянусь! Ты бы умолял его о смерти!

Лёха лишь коротко, сухо хмыкнул, и в его взгляде на мгновение промелькнула странная, непонятная тень — не то мимолетное уважение, не то горькая, старая усмешка.

— Это уж точно, — бросил он, поправляя прядь волос, прилипшую к моей мокрой от слез щеке. — Артём умел решать вопросы радикально, тут не поспоришь. Старая школа. Только не думай, что твой папаша был святым мучеником, Тась. Он проливал кровь и ломал жизни так же легко, как ты сейчас проливаешь свои слезы. Ты просто не знаешь его настоящего, ты слышишь только ту его прилизанную версию, которую в детдоме положено говорить о мертвых героях. А я его очень хорошо помню.

Я хотела возразить, закричать, что он лжет, что он не имеет права произносить имя моего отца своими грязными губами, но в этот момент я заметила странное движение за его спиной. Парни, которые минуту назад вели себя как стая бешеных, сорвавшихся с цепи псов, вдруг начали быстро и молча расходиться. Они без лишних слов подбирали свои вещи, кто-то поднимал с травы мою брошенную, испачканную куртку, кто-то запихивал обратно в карманы неиспользованные пачки презервативов. Оглядываясь на Лёху с каким-то странным, почти суеверным опасением, они начали поспешно разбегаться по машинам.

Лёха еще минуту молча держал меня, не давая упасть, позволяя мне выплакать последние остатки сил в его плечо. А затем он, не обращая ни малейшего внимания на мои слабые, вялые протесты, снял свою тяжелую, дорогую куртку и набросил её мне на плечи. Она была огромной, пахла его кожей, табаком и каким-то уверенным спокойствием. Она мгновенно окутала меня коконом тепла, которое мне сейчас было физически противно, но жизненно необходимо.

— Пошли, — он крепко взял меня за руку, переплетая свои пальцы с моими, и повел в сторону своего массивного внедорожника. — Продолжим мы уже не в этой дыре. В лесу слишком сыро для долгих и откровенных разговоров. А нам есть что обсудить.