Мне нужно было всё обдумать. Это раз. Нужно было понять, как дышать дальше, когда внутри тебя что-то безвозвратно выжжено дотла. Два — я физически не могла больше улыбаться девочкам, слушать их глупые советы и делать вид, что я — прежняя Тася. Мне хотелось упасть на эту промерзшую, мертвую землю и выть, пока легкие не лопнут от крика, а не обсуждать «романтику». И три... Ян.

Я знала, что он ищет меня. Знала, что он сейчас бродит где-то рядом, за углом столовой или в курилке, и его лицо сейчас — такое же избитое и изуродованное, как и моя изнасилованная душа. Но я не хотела его видеть. Не сейчас. Потому что в его глазах я видела не спасение, а безжалостное зеркало своего позора. Глядя на него, я неминуемо вспоминала те руки, те тяжелые наручники и ту проклятую записку. Он был свидетелем моего падения, и это делало невозможным любое «мы».

Я остановилась у самого края забора, там, где ржавая колючая проволока обрывалась, открывая вид на серый город. Мир впереди жил своей бездушной жизнью, «Цитадель» где-то там в центре всё еще, наверное, качала басы для утренних посетителей, а я стояла здесь и понимала: я больше не принадлежу ни этому детскому дому, ни этому городу, ни самой себе. Я — Таисия Картамазова, которая проиграла свою первую и самую важную битву в жизни.

Я брела вдоль забора, пытаясь дышать в такт колючему ветру, когда знакомый, утробный рокот мощных моторов заставил меня замереть на месте. У главных ворот с визгом тормозов замерли два черных внедорожника с тонированными стеклами. Я отчаянно надеялась, что это галлюцинация, порожденная остатками препаратов и шоком, но реальность оказалась куда циничнее и страшнее.

Лёха приехал. Только в этот раз это не было ночным набегом. Из багажников начали подчеркнуто вежливо выгружать яркие, нарядные коробки с игрушками, пакеты с брендовыми вещами для младшей группы — картинная, приторная благотворительность в самом разгаре дня. Анна Степановна стояла рядом, натянув на лицо свою самую благодарную маску, и что-то оживленно обсуждала с его друзьями, подобострастно заглядывая им в глаза.

Внутри меня всё мгновенно заледенело. Кровь застыла в жилах, а внизу живота снова кольнуло острой, напоминающей о ночном кошмаре болью. Я не была готова увидеть его так скоро. Не через несколько жалких часов после того, как он оставил меня раздавленной и мертвой на тех простынях.

Лёха заметил меня сразу, словно его взгляд был настроен на мою частоту. Он не стал долго играть в «доброго мецената». Небрежно бросив свиту, он направился прямо ко мне. Его походка была хищной, размашистой, уверенной — походка хозяина, который точно знает, что каждая травинка на этой территории принадлежит ему по праву силы и денег. Я хотела бежать, хотела вскрикнуть, но ноги словно вросли в мерзлую, равнодушную землю.