Я смотрела на экран, чувствуя, как к горлу подступает желчь и рвота. Крик той девушки на видео, казалось, слился с моим собственным беззвучным криком, который разрывал меня изнутри. Я видела камеры на потолке той комнаты. Видела, что каждый мой стон, каждое движение в «Цитадели» было записано и сохранено как смертный приговор.

— Я… я поняла, — выдохнула я, закрывая глаза. Силы окончательно покинули мое тело, оно стало тряпичным.

Лёха удовлетворенно убрал телефон и брезгливо, как надоевшую вещь, оттолкнул меня от стены.

— Умница. Жди звонка. И не вздумай больше подпускать к себе своего нищеброда Разумовского. Если я узнаю, что он тебя хоть пальцем коснулся — он сдохнет. Медленно и очень больно. Свободна.

Он развернулся и пошел обратно к машинам, поправляя воротник своей модной куртки и перебрасываясь шутками с друзьями, словно ничего не произошло. А я осталась стоять в густой тени котельной, глядя на свои дрожащие, посиневшие руки. Тьма, о которой я думала утром, только что официально вступила в свои права владения.

Весь остаток дня я провела в каком-то лихорадочном, болезненном оцепенении. Слова Лёхи, пропитанные ядом, и те жуткие кадры с телефона крутились в моей голове бесконечной зацикленной плёнкой. Но вместе с парализующим страхом во мне росла и глухая, первобытная ярость. Если я сейчас промолчу, если позволю ему сделать из меня свою покорную подстилку, я никогда не отмоюсь. Я умру внутри, превратившись в одну из тех безликих теней на видео.

«Лучше сдохнуть, пытаясь выбраться из этой ямы, чем гнить заживо по их правилам», — эта мысль стала моим единственным якорем в океане безумия.

Дождавшись, когда окончательно стемнеет и дежурная воспитательница уйдет на долгий обход другого крыла, я выскользнула из комнаты. На мне были старые, затертые джинсы и невзрачная темная куртка с капюшоном. Я знала каждую дыру в нашем заборе, каждый слепой угол, где не доставали камеры наблюдения. Сердце колотилось о ребра так сильно, что, казалось, его слышно на весь двор.

Я бежала до ближайшего отделения полиции не чувствуя ног. Холодный воздух обжигал горло, внизу живота всё еще тянуло от острой боли при каждом шаге, но я не останавливалась. Я бежала за своей жизнью.

В отделении пахло хлоркой, дешевым табаком и какой-то вековой безнадегой. Дежурный — грузный мужчина с опухшими, багровыми веками — долго не хотел даже поднимать на меня взгляд, но, когда я твердо, глядя ему прямо в зрачки, произнесла: «Я хочу написать заявление об изнасиловании и похищении», он нехотя провел меня в маленький, обшарпанный кабинет.