А во-вторых... ну да, я эгоистичная сволочь. Признаю. Я до смерти боюсь, что после встречи с Лерой Тася просто соберет свои скромные пожитки и уйдет. Уйдет в ту, «правильную», светлую жизнь к матери и Кириллу, где нет места такому запятнанному ублюдку, как я. А я хочу побыть с ней еще. Хочу надышаться ею, пока есть возможность. Мне нужно, чтобы она пустила здесь корни, чтобы она поняла — этот дом её, и я — её. Навсегда.

Кирилл переживает, мечется между долгом и чувствами, продолжает врать своей жене. Мы все понимаем: Лера будет долго обижаться на него, когда узнает правду. Она может не простить эту ложь. Но я заверил Маркина: если нужно будет, мы втроем — он, я и Валет — встанем перед ней на колени. Будем стоять, пока ноги не отвалятся, пока она не поймет. Мы объясним ей, что это было ради Таси. Ради её спасения.

Ян сейчас лежит в закрытой клинике. В том самом спецблоке для особо одаренных психов, о котором я когда-то втайне мечтал. Маркин приставил к его палате круглосуточный конвой, чтобы ни одна крыса не проскочила. Я пока не навещал его. Не могу. Знаю, что если увижу его оскаленную рожу сейчас — никакие законы Маркина и никакие обещания меня не остановят. Я просто вскрою ему глотку голыми руками прямо под камерами. Сейчас я полностью занят Тасей. Она — мой единственный, абсолютный приоритет.

Моя Тася. Моя девочка. Пока ты со мной — весь мир подождет. Даже правда. Даже расплата.

Я вернулся со встречи с Маркиным злой, вымотанный и по колено в грязном талом снегу. Кирилл сегодня превзошел сам себя — давил, как многотонный каток, требуя ускорить «процесс социализации» и поскорее свести Тасю с Лерой. У меня от его ментовских ультиматумов башка трещала так, будто внутри поселился дятел-мутант. Единственное, чего хотелось в этот момент — запереть дверь на все засовы, выкинуть телефон в окно и сдохнуть в тишине этой квартиры, где мир наконец-то замирал.

Когда я вошел на кухню, всё моё тщательно выпестованное раздражение испарилось, как капля спирта на раскаленной плите. Тася стояла у окна, застыв в нетерпеливом ожидании. На ней была моя старая темно-синяя футболка с растянутым горлом — на мне она сидела почти в облипку, подчеркивая плечи, а на её хрупкой фигурке висела до середины бедер, превращая её в какого-то беззащитного, нежного эльфа, затерявшегося в пушистых домашних тапочках.

«Твою мать, Костылев, дыши ровнее», — мысленно рявкнул я на самого себя. Вид её голых, идеально ровных ног и то, как тонкий трикотаж бесстыдно обрисовывал соски, заставил кровь мгновенно совершить марш-бросок от мозга прямо в пах. Внизу всё натянулось так, что стало физически больно. Она в моей одежде — это была самая изощренная, садистская пытка, которую только могла выдумать вселенная. Хотелось просто сгрести её в охапку, вжать в стену и выцеловать каждый гребаный сантиметр этой бледной кожи, но я только сжал зубы, бросил ключи на стол и нацепил привычную маску каменного спокойствия.