Я хотел её. Хотел так, что челюсти сводило судорогой, а в висках набатом била кровь. И это не было тем привычным желанием «поиметь и забыть». Я хотел её не как «трофей», не как «дочь Картамаза», а как женщину, которая перевернула мой мир. Каждую клеточку её тела, каждый рваный вздох, каждый чертов миллиметр её кожи. Это было какое-то первобытное, лютое желание, от которого темнело в глазах и пальцы начинали подрагивать.

Стоило ей случайно задеть меня рукой, передавая тарелку, или прижаться ко мне во сне, ища защиты от кошмаров — и мой организм мгновенно выдавал такую реакцию, что хоть в ледяную прорубь прыгай прямо в одежде.

Прятать стояк становилось гребаным искусством, достойным премии. Я ходил в максимально широких штанах, постоянно отворачивался к окну, выдумывал нелепые предлоги, чтобы уйти в другую комнату «проверить телефон». Потому что я понимал: сейчас — вообще не вариант. Ни разу.

Я боялся. Я, Алексей Костылев, который не моргнув глазом шел под пули и вырезал гнид десятками, до смерти боялся увидеть в её глазах разочарование. Или, что еще страшнее — сравнение. Я до дрожи в коленях опасался прочитать в её взгляде: «Ты такой же. Ты такой же, как Ян. Тебе тоже нужно только моё тело, а на душу тебе плевать».

Этот страх парализовал меня круче любого яда. Я не мог допустить, чтобы она хоть на секунду, хоть на краткий миг подумала, что моя «забота» — это просто затянувшаяся, изощренная прелюдия к насилию. Поэтому ночи превратились в персональный филиал ада.

Я ложился с ней рядом, как и обещал. Прижимал её к себе — осторожно, почти не касаясь, — чувствовал её тепло, вдыхал этот сводящий с ума запах волос и ванильного геля для душа. Она засыпала быстро, доверчиво уткнувшись мне в плечо, а я лежал часами и пялился в потолок, ведя внутреннюю войну с собственным телом, которое орало: «Возьми её! Она здесь, она твоя! Чего ты ждешь, идиот?!».

Когда становилось совсем невмоготу, когда всё внутри натягивалось как струна, готовая лопнуть, я тихо, как гребаный ниндзя, выбирался из-под одеяла. Босиком по холодному ламинату, стараясь не издать ни единого звука, я сбегал в ванную.

Там я запирался на все замки, включал на полную ледяную воду, чтобы заглушить случайные звуки, и, как сопливый школьник-переросток, дрочил себе, зажмурившись до боли в веках. Я представлял её. Но не так, как это было бы в реальности — грубо и быстро. Я представлял, как она сама тянется ко мне, как обвивает шею руками, как шепчет моё имя без страха, с любовью... А потом кончал, размазывая по лицу холодную воду и чувствуя себя последним куском дерьма.