Так потянулись дни и ночи в нашем стеклянном коконе. Днем я сгорала от мучительного стыда и социальной неуклюжести. Мне было тошно от собственной беспомощности, от того, что Лёха — этот опасный, жесткий мужчина, держащий в страхе половину города — возится со мной, как с хрупкой фарфоровой куклой: заказывает еду, следит за графиком приема витаминов, заставляет выходить на балкон дышать воздухом. Я видела его «черную», аскетичную спальню и понимала, насколько я не вписываюсь в его суровую жизнь со своими истериками и ночными криками.

Но стоило солнцу скрыться за горизонтом, как я превращалась в испуганного, сломленного ребенка. Я физически не могла уснуть, пока не чувствовала его тяжелого присутствия рядом. Его запах, его голос, его рука на моем теле стали моим единственным антидотом от наступающего безумия.

Сегодняшнее утро ворвалось в комнату особенно бесцеремонно и ярко. Золотистые лучи холодного зимнего солнца пробились сквозь узкую щель в плотных шторах, рассыпая искры на светлом ворсе ковра. Я медленно просыпалась, ощущая приятную, умиротворяющую тяжесть его руки на своем животе. Но стоило мне чуть шевельнуться, как я замерла, задержав дыхание и боясь даже моргнуть.

Сквозь тонкую шелковую ткань пижамы я отчетливо, до мельчайшего нюанса почувствовала нечто твердое, горячее и пульсирующее, что плотно упиралось мне прямо в ягодицы.

Я тяжело сглотнула, мгновенно осознав мужскую природу этого давления. И, вопреки здравому смыслу, вопреки всему пережитому в аду, вопреки моему убеждению, что я — лишь мешок с костями, я... не испугалась. Напротив. Моё тело, которое я долгое время считала окончательно мертвым, оскверненным и непригодным для чувств, вдруг отозвалось томительным, обжигающим теплом в самом низу живота. Это было странно, пугающе и почти греховно — чувствовать прилив жизни там, где раньше царил только ледяной холод и отвращение.

Лёха зашевелился за моей спиной, чувствуя моё пробуждение. Его дыхание, горячее и влажное после сна, коснулось чувствительной мочки моего уха, вызывая рой мурашек.

— Доброе утро, кошка, — прохрипел он спросонья, и в этом низком голосе я услышала подавляемую страсть, о которой он никогда не говорил вслух.

Он медленно, словно нехотя, убрал руку и резко встал с кровати, потягиваясь до хруста в суставах и отворачиваясь к окну. Я почувствовала одновременно и дикое, спасительное облегчение от того, что этот интимный момент прерван, и жгучее, почти физически болезненное разочарование.

В голове тут же, как черные мухи, зароились деструктивные мысли: он просто встал. Он поспешил отстраниться. Он не захотел меня, даже когда его тело выдало реакцию. Наверное, он чувствует то же самое бесконечное омерзение к моей плоти, что и я сама. Наверное, глядя на меня, он видит только грязные отпечатки, оставленные Яном. Я для него — объект жалости, социальный проект по спасению, но никак не женщина.