Я инстинктивно коснулась пальцами своих щек. Кожа была влажной, горячей — всё лицо буквально залито слезами. Я с трудом сглотнула тяжелый, горький ком, глядя на человека, который сидел передо мной. На его холеные, сильные руки, на жесткую, циничную складку у губ, на ледяное, пугающее спокойствие каждого его движения.

— Просто кошмар, — выдохнула я, через силу отворачиваясь к стене. — Ничего особенного. Старые страхи.

Ян еще какое-то время сверлил взглядом мою спину — я буквально кожей чувствовала его тяжелое, давящее присутствие, но он не стал допытываться. Видимо, его удовлетворил мой покорный тон. Он просто заботливо, как прилежная сиделка, поправил одеяло и снова лег рядом, закрывая глаза.

А я осталась лежать в вязкой темноте, глядя в пустоту перед собой. Внутри всё выгорело дотла. Этот сон не был просто видением — он стал моим личным похоронным маршем. В ту самую секунду, когда я увидела во сне того, «светлого» Яна, я осознала страшную вещь: его никогда не существовало. Тот мальчик, которого я любила больше жизни, за которого была готова пойти на плаху, был всего лишь плодом моего больного воображения. Я сама выдумала его из тотального одиночества, из отчаянной нужды в защите, наделив чертами героя обычную, расчетливую и трусливую крысу, которая просто ждала своего часа, чтобы вцепиться мне в горло.

Мир окончательно стал бесцветным. Звуки доносились словно через толстый, ватный слой. Я смотрела на профиль Яна, спящего рядом, и видела в нем абсолютного чужака. Насильника. Предателя. Мой лучший друг не умер — его просто никогда не было в реальности. Я оплакивала фантом, мертвую мечту, пока живой монстр мерно дышал мне в затылок, согревая мою кожу своим ядовитым дыханием.

Что-то во мне окончательно щелкнуло и затихло. Как перегоревший от перенапряжения предохранитель. Больше не было никакого смысла кричать, не было смысла ненавидеть или на что-то надеяться. Я просто смотрела в потолок, чувствуя, как становлюсь такой же пустой, холодной и безжизненной, как эта комната.

Утро вползло в спальню серым, пыльным маревом, но я не пошевелилась. Раньше каждый звон цепи на моей ноге обжигал меня жгучим унижением, я металась по этой клетке, вымаливая у Яна хотя бы лишний метр пространства. Теперь же сталь на щиколотке казалась мне просто естественной частью тела. Мне было плевать. Пусть приковывает, пусть запирает — стены моей внутренней тюрьмы стали намного надежнее этих дубовых дверей.

Ян принял моё гробовое оцепенение за долгожданную, окончательную покорность. Он свято верил, что за неделю изоляции сломал меня, что голод и страх одиночества вытравили из моей крови остатки гордости Картамазовых. Он вышел из душа, пахнущий свежестью и мылом, и в каждом его движении сквозила торжествующая уверенность хозяина, который наконец-то выдрессировал строптивую, дикую суку.