В этот момент страх снова остаться в той звенящей, сводящей с ума тишине заглушил всё: и ненависть, и память о его ударах, и растоптанную гордость. Я ненавидела себя за эту слабость, за то, что его близость сейчас казалась мне спасением, но я просто закрыла глаза, вцепившись пальцами в его футболку. Моя душа медленно превращалась в пепел, но в объятиях своего мучителя мне впервые за неделю стало... невыносимо спокойно.

Сон пришел внезапно, мягко укутывая мое истерзанное сознание в золотистое, нереальное марево, которого не существовало в действительности уже целую вечность. Я снова была там, в бесконечных, пахнущих хлоркой и старой краской лабиринтах коридоров четвертого приюта. Но это не был тот серый, удушливый дом, где каждый угол дышал безнадегой. В моем сне стены светились изнутри мягким теплом, а из открытых настежь окон лился ласковый, почти осязаемый солнечный свет, в котором танцевали золотые пылинки.

Рядом был он. Мой Ян. Тот светлый, хрупкий мальчик с искренней, обезоруживающей улыбкой, чей взгляд не обжигал расчетливым холодом, а согревал. Мы бежали наперегонки по гулкому коридору, и звук нашего смеха — звонкий, чистый и по-настоящему живой — заполнял всё пространство, отражаясь от кафеля. Он оборачивался на бегу, весело подмигивал и протягивал мне руку. В его глазах было столько бескрайней, незамутненной заботы, что у меня в груди щемило от нежности. Мы сидели на широком подоконнике, делили пополам сочное яблоко, и я кожей чувствовала — впереди только жизнь, только бесконечный свет, и мы всегда, что бы ни случилось, будем друг у друга. Это был тот Ян, который тайком подкладывал мне под подушку дешевые конфеты и шепотом обещал, что никто и никогда в этом мире не посмеет меня обидеть.

— Тася... Тась, проснись. Ну же, маленькая.

Голос прозвучал как резкий удар хлыста, мгновенно разрывая золотую, хрупкую ткань сна в клочья. Я резко распахнула глаза, дезориентированная, всё еще чувствуя на губах фантомный вкус того призрачного детского смеха.

Надо мной в густом полумраке комнаты склонился Ян. Настоящий Ян. Его лицо, выхваченное тусклым светом ночника, казалось застывшей, мертвенно-бледной гипсовой маской, полностью лишенной того внутреннего сияния из сна. Взгляд был встревоженным, но в этой тревоге сквозила тяжелая тень собственничества и контроля, а не той прозрачной детской чистоты.

— Почему ты плачешь? — тихо, почти вкрадчиво спросил он, протягивая руку, чтобы убрать прилипшую прядь волос с моего лба. — Ты рыдала и металась во сне. Что тебе приснилось, Тась? Опять Лёха?