Понимание того, что он, скорее всего, никогда меня не отпустит, пугало до дрожи. Но я не позволяла себе погрязнуть в отчаянии. Потому что обратного пути оттуда для меня уже может не быть.
Под конец рабочего дня, когда я уже мысленно перебирала содержимое своего холодильника, фантазируя о приятном вечере в обществе рыжика, пришёл экстренный вызов.
– Василина Витальевна, там ножевые. Один совсем плох. Вся камера в крови. Скорую вызвали, но неплохо бы передать им его живым. Но нужно зайти к ним…
Вот чёрт.
До этого дня я ещё не покидала относительно безопасных стен медицинского блока. И содрогнулась от предстоящей перспективы.
Забрав экстренный набор, я последовала за своей охраной. Сердце отчаянно, испуганно стучало в груди. Смутно, но всё же я представляла, что меня ожидает.
Мой белый халат ярким пятном светился на фоне тусклых стен бесконечных коридоров.
Воздух менялся. Запах хлорки перебивался чем-то густым, плотным, отталкивающим. Пот, немытые тела, сырость и плесень. Тление и отчаяние. Это был запах самой тюрьмы, её испаряющейся сущности.
Дверь распахнулась, и этот густой, концентрированный запах ударил в лицо удушливой волной. Не представляю, как обед удержался в желудке. Я замерла на пороге, пытаясь переварить новую реальность.
Камера могла бы казаться большой, но плотность заключённых на один квадратный метр зашкаливала. Мужчин было слишком много. Десятки глаз упёрлись в меня. В единственную женщину на этом этаже. Я для них свежее мясо, забредшее в клетку к хищникам.
Наличие вооружённых конвоиров почему-то не успокаивало.
– Расступитесь! Дайте врачу пройти! – рявкнул один из надзирателей.
Здесь было невыносимо душно, жутко, опасно.
Мне захотелось немедленно переместиться в любое другое место. Потому что именно сейчас я ощутила, что люди переживают ад на земле. И я вместе с ними.
Но я-то за что?
Захотелось прямо сейчас, сию секунду, написать заявление об увольнении. Сбежать отсюда куда глаза глядят.
Но затем, сквозь туман паники, проступила другая, ещё более уродливая картина: лицо Матвея.
Сбегу – потом станет только хуже. Пока он считает меня не годной для беременности и родов, моё тело просто превратится для него в грушу для битья. Не особо ценную. Ведь, по его мнению, я не смогу выносить его драгоценный генетический материал.
Сглотнула слюну, сжала кулаки, ступая вперёд.
Несмотря на то, что мысли текли как мухи, застрявшие в меду, мои движения были отточенными и быстрыми.
– О, докторша-то хороша, смотрите, какая задница, – раздался сиплый голос из-за спины.
– Может, и нас полечишь? У меня тут тоже болит, – другой голос, молодой, наглый, сопроводил слова неприличным жестом. Боковым зрением я уловила момент, когда рука мужчины оказалась в брюках.