Услышать шепот было невозможно, но вот увидеть результат, ещё как! Внизу стенда раскинулась зелень, выросли фиалки.
— И вправду, крепкое дерево. Мне нравится.
Помотав головой и не найдя живой души, парень продолжил свои изыскания по храму, выйдя в определенно нужное ему помещение.
То были небольшого вида спаренные закрытые будки, откуда ему послышался женский голос.
— Не хочешь исповедаться?
Обернувшись на голос, парень узрел лишь глухую кабинку. Лица говорившей не было. Нилрем подошёл и ухватился за дверную ручку. Дверь заперта, а из другой стороны послышался слабый смешок и слова «Тебе нужно в другую, кабинку, соединенную с этой».
— Женщина, ты кто? — не выдержал маг и прямо заявил. В ответ послышался голос полной обиды.
— Мальчик, я вообще-то ещё девушка, мне всего двадцать пять на этом месяце исполниться.
Хмыкнув на подобное заявление, Грейрат перекривил её слова:
— Женщина, я вообще-то почетный маг, меня знают все в городе.
— О! — вдохнула незнакомка побольше воздуха, — И кто же ты?
Вздернув бровь и ощутив, как над ним издеваются, Нилрем мог бы и не представляться хамоватой незнакомке.
Представиться обязательно требовалось обоим, а как первой заговорившей, сперва это должна была сделать девушка, но Нилрем далеко и надолго забивал на подобные этикетные забабахи и по возможности представлялся, считая святым долгом каждого человека, знать его имя.
— Нилрем Грейрат, Панацея. Запомни его хорошенько и расскажи о нём родным.
— Подожди, а Панацея это… это твое позывное имя? Ты местный авантюрист?
— С чего ты взяла? И что значит местный? Ты сама, кто такая и откуда, раз не знаешь меня?
Девушка внутри печально вздохнула. Изнутри кабинки послышался глухой стук.
— Я издалека, а звать меня можешь сестричкой, не обидешь, — Нилрем во второй раз дёрнул за ручку, но это опять ничего не принесло. А ведь силы он вложил в этот раз больше.
Сложив руки на груди, мальчишка требовательно заявил:
— Так не пойдет. Говори, кто ты.
Ему в ответ, прилетел исковерканный до детской шалости голосок чертовки, которая закрылась у себя в кабинете и не выходит.
— Мне брат родной запретил всяким посторонним людям о своем имени рассказывать.
— Я далеко не посторонний, — все же взяв себя в руки и войдя в спаренную кабинку, Нилрем присел и продолжил. — так что, можешь мне исповедаться, как твой незримый бог, я тебя выслушаю.
— Сколько в тебе страшного самомнения. Но говоришь ты открыто, мне такие нравятся, — увидеть не увидел, но Нилрем ощутил эту улыбку, которая появилась на губах говорящей.
— Ну так, поведай, это из-за тебя весь храм вымер?