Это мне брезгливо взять в руки ЭТОТ нож, потому как эмоции и сны, а ему — интересное оружие в коллекцию. Самое то для рассказов млеющим феминам.
Вид Святой Земли всколыхнул во мне давно забытые религиозные чувства, и я забормотал молитвы, не отрывая глаз от приближающейся на горизонте полоске земли. В своём поступке я оказался не одинок, религиозные чувства охватили, пожалуй, едва ли не всех пассажиров.
Молился так, да думал о всяком божественном, пока не причалили, да не поставил стопы свои на Землю Святую…
— М-ме-ее! — дурниной заорала коза, сорвавшаяся с верёвки, — М-ме-ее!
Религиозный экстаз пропал, и тут же пришло чувство вины, собственной греховности. Потом стало смешно, и просто — земля, без всякого экстаза.
Холмистая, с редкой растительностью, с выжженной почвой, на которой растут только нечастые деревья, да жёсткая даже на вид трава, годная только козам да верблюдам. Как есть верёвки, хоть сейчас садись, и канат плети.
Но красиво! Пейзажи и правда библейские, будто знакомые с самово детства… Хотя о чём я! Канешно знакомы!
Гефсиманский сад, гора Кармель, Синай… это и многое другое — разом сказки библейские, и история с географией! Каждый камень… не знаю, сколько врак, сколько правды, но интересно — страсть! Я не я буду, а облажу всё, што только можно облазить, а што не вполне льзя, но не очень гонят — тоже!
Остро пожалел об утрате фотоаппарата. Такие снимки! Карточки, канешно, и так купить можно, да открыток полным полно. Но штобы самому… эт совсем другое дело!
Ну, хоть рисовать умею. Не штобы и совсем хорошо, но лучше, чем никак. Или купить?
Я задумчиво подёргал себя за мочку уха, представляя здешние цены, и сопоставляя их с собственным бюджетом. Владимир Алексеич дал мне денег на дорогу, да плюс символические командировочные и выигранные на пароходе франки, но… мало, как есть мало.
Непростая дорога, да недавнее пребывание кайзера, да куча репортёров с любопытствующими. Ого, как высоко должны были подскочить цены! Особенно на всякое репортёрское и жильё.
— Вам есть где остановиться? — ненавязчиво осведомился Альфонс, прерывая мои размышления. Он што, решил меня вроде как под опеку взять?
' — Дойче камараден' — откликнулось подсознание вовсе уж странным, без какого-либо перевода.
— У темплеров [1] , — отзываюсь, приглядывая за улыбчивым, дочерна загорелым немолодым арабом, грузящим мои чемоданы на повозку, запряжённую осликом. Араб похож на пересушенную урючину, и поразительно уместен на этой выжженной земле. Такой же выжженный, пыльный, пахнущий травами, оливковым маслом и немного — потом.