У аристократии так каждый второй, помимо каждого первого. Не кокаин, так опиум курят, или морфием балуются. Сам, правда, не видел. Не допущен в эмпиреи, так сказать.
— Поверьте мне, Жорж, — с ноткой ностальгии сказал француз, — человек — лучший охотничий трофей! Такой азарт! Выследить эту хитрую тварь — помня, что у неё тоже есть оружие, и главное — человеческий разум!
— Почти человеческий, — поправляется он, — хе-хе! А потом — приклад к щеке, и ты прицеливаешься, унимая сладкую дрожь предвкушения. Выстрел! И двуногая дичь падает наземь.
Жму плечами выразительно, не желая вступать в дискуссию.
— Ничего, — и по плечу меня, да руку там и оставил, — какие твои годы! Научишься! Я в шестнадцать лет совсем ещё щенком был, а потом ничего, натаскали! В борделе-то хоть был?
— Мне тринадцать, — перебиваю его, потому как чуйка пошла, што как начнёт вывалить всякое… пошлое. Вовсе уж.
— Кхе… что? — и морда лица такая неверящая, хорошо видная под красноватым светом восходящего солнца.
— Тринадцать, — повторяю, — с половиной, просто вытянулся сильно после болезни. Чумой отболел, лежал долго.
— Кхе…
Рука наконец-то убирается с плеча, и взгляд такой задумчивый. Главное, молчит.
За завтраком Альфонс подсел к нам, по-приятельски здороваясь с Сент-Пьером. Вон, жопастик даже заревновал. Тьфу ты…
На Хитровке на жопошников насмотрелся, потом тоже… всякое видел. Казалось бы, ну и чорт с ними! Пока не лезут. Ан нет! Одно дело просто знать, и другое — когда вот этак, вблизи, когда не отвернуться.
Поели, и за кофе Альфонс выложил на стол коробку.
— Это вам, Жорж, — сказал он, подвинув её небрежно по скатерти.
Хм… открываю, и вижу револьвер прекрасной работы. Марка незнакома, но подгонка деталей отменная, а ухватистость-то какая! Аккурат под мою руку, тридцать второго калибра.
— Благодарю, — не стал я отказываться.
— С историей оружие, — продолжил Альфонс, довольный моей реакцией, — снял с одного… хм, трофея. Удивился изрядно, всё-таки тот совсем дикий был — даже и не козопас, а козоёб, хе-хе-хе! И такое оружие. Откуда, как…
Он выразительно пожал плечами. Сейчас, при дневном свете и отошедший от действия наркотиков, Альфонс уже не кажется бастардом сатира, а просто — некрасивый мужчина, держащийся с большим достоинством.
— Действительно, — невпопад сказал Жан-Жак, задумавшись о чём-то своём.
Позже, в каюте, он подарил мне дерринджер, на што я отдарился ножом, тем самым. Судя по довольному виду Жан-Жака, сделал я всё верно. Простенький дерринджер, да на украшенную серебром наваху из Толедо, оно уже то на то и есть, ежели по деньгам, да ещё История впридачу.