Морда лица довольнющая, усы растопырились залихватски, ну как тут не заулыбаться в ответ? Вот и Антон Палыч хохочет.
— Поставь на место, чортушко!
Дядя Гиляй его назад отнёс, ну вот как подушку, ей-ей! До чево же здоров опекун, просто слов нет! Не подайся он в журналистику, был бы именитый цирковой борец.
— Рад, очень рад, — поднялся со стула Посников навстречу зашедшему в гостиную Чехову, улыбается в седые усы. Искренне. Слыхал, у вас…
Татьяна сияет полуденным солнышком, радуясь гостям как бы не больше гостеприимных Гиляровских. Вращаясь в таких эмпиреях, пусть даже всего лишь горнишной, она чувствует нешуточную причастность… к чему-то там.
Такие вот именитые да уважаемые хозяйские гости повышают и негласный, но вполне себе явственный, рейтинг домашней прислуги. Сама возможность сказать в разговоре, што давеча сам Плевако хвалил её расстегаи, это даже не ого, а ого-го! Для тех, кто понимает.
— Исаак Ильич! — брат вылетел открывать дверь, в которую ещё даже и не постучали. И нараспашку! Улыбка такая, што морда лица чуть не пополам треснула. Счастье!
— Эко диво! — восхитился опекун, шагая навстречу Левитану, — Никак через дверь почуял? Слыхал я, што собаки хозяев этак учуять могут, но штоб люди?
Художник с палкой, опирается тяжко, лицо в испарине. Помощь Татьяны принимается с большой благодарностью, ему даже и пальто самому снять тяжко. Даже и глядеть на такое — жало шмелиное в самое сердце! Но улыбается. Грустно так, самую чуточку, и светло.
Взгляд на Саньку, и ещё просветлел. А тот будто щеня — прыгает вокруг, и только што хвостиком не виляет, за неимением оного. Чуть-чуть ещё, и лужа на паркете будет, от счастья неизбывного.
Муромцев, Станиславский, Немирович-Данченко… Объятия, пожимания рук, гул голосов давно знакомых и приятельствующих людей. Общение без особой светскости, даже и толикой некоторого панибратства.
За стол рассаживаются без чинов, и мы, дети, вместе с ними. Неловко, страсть!
В нашем возрасте если и празднуют со взрослыми, то за отдельным столом. Этикет!
А тут… неловко, страсть. Но и иначе никак, потому как хоть мы и дети по возрасту, но я — репортёр, печатаюсь уже, притом в серьёзных изданиях.
Пусть не по паспорту, но по жизни — взрослый. И им неловко, на меня глядючи, водку под селёдку в себя заливать, и мне на это глазеть. А иначе — никак!
Наденька писательница признанная, в Европах печатается. Британия, САСШ, Германия, с французами переговоры. Счётец в банке с пятью ноликами, опять же. Не бесприданница! Сама притом. Своим умом, своим талантом.
Ребёнок? Да! Но ведь зарабатывает! Признанный писатель! Казус? Снова да. Сидит, щеками полыхает, но молодец, держится. Будет потом разговоров в гимназии!