Провожатый мой привышно так согнулся, и руками чуть не до земли, будто даже и касаясь иногда. Шустро! Обезьяна чистая, промежуточное звено к человеку.
Пошли кружить. Туды, сюды… Минут десять, никак не меньше. Ход подземный сперва, потом в сараюшке каком-то вынырнули, другими сараюшками огороженном. Потом опять да сызнова.
Ну да хитрость старая, известная! Вроде как всем всё известно, а пальцем ткнуть не так-то просто. Придёшь, а хозяин домика с самыми честными глазами крестится, охает и уверяет, што вот ни в жисть…
Полноценная же облава полка потребует, да и то — мало! Ходы все эти ещё и в овраги ведут, да и бог весть, куда помимо них. Москва-то, она старый город, под землёй как бы не побольше, чем на верху.
Провожатый мой остановился у проёма, ковром занавешенного, да и руками туда указывает. Шаг… большая горница без окон, и ковры, ковры, ковры… Один на другом, слоями и наслоениями археологическими. Клопяное место, ну да куда деваться?
А морды лиц такие себе, не все и знакомы. Лещ сидит, всё такой же полноватый дедушка из отставных приказчиков по виду. Счетовод Окунь. Сом, который скупкой краденого занимается, чуть не один из самых-разсамых. Эти даже и не изменились почти. Так только, постарели чутка, но по глазам видно, што прыти не утратили. Такие себе глаза, уверенные.
А вот Карп, беглый с Сибири, волосы отрастил, но в остальном похужел, и сильно. Лицо мучнистое стало, белёсое, будто и вовсе на свет белый не выходит, ночами безлунными разве што. И в глазах такое, что — да гори оно всё синим пламенем! Даже и сама жизнь будто обрыдла.
Жарко и душно, пахнет пылью и табаком, потом и давно истлевшими травами от насекомых. Налегке все сидят, в штанах только, да рубахах, пропотелых уже подмышками. Обувь скинули, сидят с босыми ногами, мозолистыми и когтистыми.
— Гвоздём зови, — скупо представился незнакомый иван, оглядывая меня с хорошо скрываемым любопытством. Сам он такой весь… средний! Средний рост, среднее телосложение, среднее лицо… Только глаза колючие, злые. Нехорошие. Палаческие.
— Жбан, — скупо представился высокий худой мужчина, перекатывая в руке полированные деревянные шары. А кисть такая, будто у фехтмейстера старого. Запястье не так штобы и широкое, но как крутанёт шарик, так только жилочки идут волной. Такой если поздоровкается, так небось и биндюжнику руку раздробит!
— Егор, — и улыбаюсь, вежественно так, одними уголками губ.
— Он же Конёк, — щурится на меня Жбан, — он же Шломо, он же Еврейский Зять.
— Подрабатываешь? — сощурился я на нево.
— Ах ты… — а у меня нож в руке, и настроение, ну самое боевитое. Хотя надёжи на нож немного — хоть я и шустрый, но это так… отвлечь от револьвера.