Несколько раз тыкнув окованный железом конец трости в глину, отчищая от крови и шерсти, с некоторым сомнением косясь в сторону скулящих собак. Добить? Да ну их! Свои сожрут.
Вышел наконец на Малую Живодёрка. Грязная, вонючая, извилистая, местами узкая до неприличия, с нависающими над дорогой глухими высоченными заборами, за которыми скрываются самые неказистые, убогие домишки. Часто в два-три поверха, но непременно почему-то покосившиеся, сколоченные из самых дрянных брёвен, штоб не так жалко было, когда красный петух по постройкам скакать начинает. А оно ить частенько бывает, ох и частенько!
Другое дело, што даже если новьё, то сразу — покосившееся! Это как⁈ А вот исторически сложилось, будто уговор негласный промеж обитателей здешних, сикось-накось строить, из гнилья.
Прохожих, несмотря на белый день, почти нет, а встреченные норовят прошмыгнуть крысками помоешными, воротя лицо или пряча ево в ворот худой одёжки. Местный, так сказать, колорит.
Притон на притоне! Беглые из Сибири, варнаки, вечно пьяные проститутки, скупщики краденого, содержатели притонов для морфинистов и опиумокурильщиков, и Бог весть, кто ещё. Каждой твари… нда, твари редкостные. Хитровка даже почище будет. Не мёд и мёд, но в основном обычные крестьяне, на заработки приехавшие, да шелупонь мелкая, навроде нищей братии.
А в сторонку чуть не на полсотни метров всево напрямки, так и вполне себе приличные люди живут, чуть ли и не князья. Полсотни метров дальше, и снова шваль распоследняя. Москва! Такая себе пестрота.
Покружившись под подозрительными взглядами, и отбившись пару раз от собак, норовящих самым подлым образом цапнуть из засады за щиколотку, уткнулся таки в домик с хитрым образом белёным забором — слева направо, да потом просто гнилые доски крест-накрест, и снова белёнка. Вроде он…
Набалдашником трости только коснулся гнилья, как калитка и отворилась, будто звонок электрический проведён. Рожа одноглазая в улыбке такой расплылась, што не был бы привычен к таким на Хитровке ещё, так только волосья дыбом, да бегом с подмоченными штанами, лепёхи из штанин вытряхивая.
— Проходи! — а сам так сипит, будто горло ему когда-то резали, да недорезали. Ан нет! Удавка, вон след виднеется. Ну, хрен редьки…
Я нож в рукаве проверил, да и нырь туда. Крылечко ветхое, дверь низенькая, домик самый убогий, даже и без резьбы на ставенках, што вовсе уж позорище несусветное. Мужички востроглазые в горнице, в картишки себе перекидываются, дым коромыслом.
И без внимания! Как так и надо, што люди по дому шарятся.
Провожатый мой нырь в подпол! И рукой оттудова. Я за ним, а там ход подземный. Лаз скорее даже, трёхпогибельный, досками дрянными околоченный наподобие короба.